Осколки

Слёзы с порохом

Я гибну вместе с городом

Вдвоём

Она перезаряжает револьвер и прячет в голубой платок. Первая мысль: взяв на себя роль убийцы, не удивляйся, когда умрёшь вместе с тем, кого жаждешь убить. Уголь в груди Лары раскаляется, стрелки напольных часов тикают, мир трескается, как кристальный лёд под ногами майора. Она выходит из дома. Здоровается с соседкой, гладит её по худому плечу и решительным шагом двигается в сторону Управы, по пути считая разбитые окна, сломанные калитки и солдат на посту. Трое играют в кости. Ещё четверо провожают её косыми взглядами, словно прочитав недобрые намерения. Лара считает, сколько шагов осталось, и верит, что у ворот Управы её никто не встретит, чтобы отвести от беды. Ни Артемий. Ни Данковский. Ни девчонка Сабуровых с гипнотическими глазами. Вторая мысль настигает у ступенек Управы: пристрелить человека не равно излечиться. Её недуг не поддаётся ни столичным пилюлям ни инъекциям здравого смысла. Правило простое — или я или он, третьего не дано. Она делает шаг. Второй. Третий. Примерно триста тридцать от двери до двери. Хотя, возможно, Равель сбилась ещё на первой сотне. Лара прячет револьвер под курткой. Холл Управы встречает её запахом пороха и кожи. Солдаты смотрят на неё устало и безразлично, как на горожанку в нужде. Кого только не встретишь в вымирающем от чумы городе, действительно. Постояв около расписания патрулей, Лара делает ещё несколько шагов к дверям кабинета и с удивлением обнаруживает, что никто её не остановил. Они смотрят. Ждут, когда тонкая девичья ладонь толкнёт дверь и произойдёт неизбежное. Лара проходит внутрь. Медленно ступает по ковру. Голубой платок падает на пол. Она целится в затылок генерала. И нажимает на курок.

Выстрел.

Она перезаряжает револьвер и прячет в голубой платок. Первая мысль: это уже было. Он уже заряжен. Так не должно быть. Уголь в груди Лары раскаляется, стрелки напольных часов тикают. Время окрашивается в серебристые цвета потраченной зря амальгамы. Равель отступает от отцовского стола и осторожно задвигает ящик с золотыми вензелями. Разум отчаянно пытается найти зацепки для объяснения, почему её посещает пресловутое дежавю. Но тем не менее она делает шаг. Второй. Третий. Решительно направляется к выходу из Приюта, чтобы встретиться лицом к лицу с соседкой. Тронуть её за плечо. Сочувствующе улыбнуться. Посчитать разбитые окна. Пройти мимо солдат на посту около сломанной калитки. Услышать стук костей о деревянный ящик. Встретиться взглядом с молодым ефрейтором и отпустить ситуацию. Вторая мысль: триста тридцать — это мало. Около четырёхсот шагов до Управы. Кажется, у неё был сообщник. Мятежник. С библейским именем. Он дал ей оружие? Нет, слишком просто. Это её револьвер. Лара прячет его под курткой. Холл Управы встречает гостью запахом пороха и кожи. Солдаты всё ещё смотрят на неё, но не видят. Никто не останавливает, никто не чувствует угрозу. Она незаметно проскальзывает в кабинет. И целится ему в затылок, как тысячу раз до этого. — Стой! Она видит его лицо. — Стой, Лара, хватит! Нет больше никого. Только они вдвоём и Город. Застывшие в петле времени маски, играющие страшную пантомиму. Александр обезоруживающе поднимает руки. Он смотрит на Лару без страха, умирая и возрождаясь, словно феникс. Она не опускает револьвер. — Что хватит? — спрашивает. — Проливать кровь. Равель стреляет. Блок ловит пулю в сердце, отклоняется назад, и всё начинается сначала. Она перезаряжает револьвер. Прячет в голубой платок. Первая мысль: это какое-то безумие. Кто-то пытается переписать судьбу так, чтобы спасти их обоих. Зачем? Равель медленно задвигает ящик и быстрым шагом выходит из Приюта. Игнорирует соседку. Солдат. Кости. Окна. Её кто-то окликает, но уже поздно, она уже заряжена, она в ярости, она не хочет снова и снова проходить через это. Двери Управы. Порох и кожа. Солдаты шепчутся. Теперь они её видят. Шаг. Второй. Третий. Кабинет. Он уже ждёт, глядя прямо в глаза. Не человек — ожившая мишень. Ходячий архетип неизбежности. — Хватит, Лара. — Даже если будешь умолять, я не остановлюсь. — Во имя чего? Лара хочет выстрелить, но что-то во взгляде Блока её останавливает. Он не говорит вслух, но подразумевает — это уже было, ты уже стреляла, я уже умирал. Во имя чего? Равель стискивает зубы, наконец замечая краем глаза, что кроме них с генералом в кабинете Управы никого нет. Её вторая мысль: одной пули на двоих не хватит. — Что за чёрт? — на выдохе спрашивает Лара. — Куда они исчезли? Блок делает шаг вперёд, всё ещё показывая открытые ладони. Так подходят к напуганной подвальной кошке. — Опусти оружие. — Не указывай мне. — Давай поговорим. — Замолкни! Лара нажимает на спусковой крючок. Выстрел. Генерал падает замертво. Она перезаряжает револьвер и заворачивает в голубой платок. — Чёрт! Да что же это такое! С силой захлопнув ящик, Равель прикладывает ладонь к побледневшим губам и меряет шагами комнату. Дрожь пробегает по телу волнами, холодеет нутро, слёзы застывают в уголках глаз, но не от горечи — от обиды. Она вылетает из дома выпущенной пулей и бежит до Управы, не видя ни соседки, ни солдат, ни разбитых окон. Очертания улицы смазываются в мутное пятно, лёгкие горят от бега. Равель врывается в Управу порывом восточного ветра и, проигнорировав окрики из-за спины, бежит в кабинет. Толкает дверь. Направляет револьвер. Но рука в перчатке перехватывает хрупкое запястье. — Лара. — Я тебе не Лара! Блок удерживает её мягко, словно и не стремится отобрать оружие, словно она просто оступилась. Пол под ногами Равель краснеет, пелена ненависти застилает глаза, и вот уже нет никакого кабинета. Нет Управы. Нет Города. Они стоят посреди поля боя: мятежница и правительственный цепной пёс, яростная революционерка и раб системы. Другой сюжет. Другая история. Но они — константа. Неизменная история о мести и безысходности. Александр оглядывает новые декорации. Глаза режет от нестерпимого жара и копоти, нос улавливает запах крови, а уши звенят от жуткого воя со стороны степи.

Мятеж.

Даже в этой истории у них не может быть счастливого финала. — Она коснулась тебя, — Блок направляет руку Лары и вжимает дуло в грудь. — Клара… Да? На Равель надета шинель её отца. Белое платье стало серым, ботинки увязли в смеси глины и чумной сажи. Гнев тает под гнетом ужаса, на языке оседает металлический привкус крови из разбитой губы. Это не он её ударил. Кто-то другой. Она моргает медленно, неуверенно, словно сомневается, что всё ещё жива. — Клара, — Лара кивает, сморгнув слёзы. — Она сказала, что внутри меня столько боли. — Понимаю. Сейчас тебе легче? Она не знает, что ответить. Да и стоит ли? Конечно, ей нисколько не легче. Они застряли в жуткой временной петле. Она никогда не сможет его убить. Всегда есть кто-то третий. — Я так устала, — признаётся Лара наконец, и Блок чувствует под пальцами дрожь на тонких пальцах. — Я хочу тебя простить. Но не могу. Пожары вокруг разгораются всё сильнее. Степной ветер приносит отзвук короткого крика о помощи. Город превратился в театр военных действий, где Полководец явно провалил данную ему миссию. Что-то пошло не по сюжету. — Возможно, — говорит Александр, заглядывая в заплаканное, измазанное копотью лицо Лары. — Я не достоин твоего прощения. — Тогда какой смысл в этом спектакле? Сколько можно, Блок?! Рука с револьвером слабеет, Лара выпускает его, но генерал уверенно сжимает пальцы, сохраняя увиденный морок в состоянии макабрической агонии. Мятежница должна выстрелить. Генерал должен умереть. И они начнут всё сначала. Блок не может ответить на заданный вопрос. Поэтому Лара снова нажимает на спусковой крючок. Выстрел. Она перезаряжает револьвер и крутит барабан в немой задумчивости. Один патрон. Одна попытка. Надавив на ящик, медленно задвигает его обратно в стол и делает шаг назад. Затем ещё один. И ещё. Пока не упирается в стену рядом с портретом погибшего отца. Лара не мятежница. Это фантазия, порождённая неразрешённым конфликтом. Она вынуждена убивать генерала снова и снова вот уже двадцать лет, и каждый раз кто-то останавливает её отчаянный самосуд. Друг детства. Заигравшийся в бога врач. И девчонка с волшебными руками, несущими исцеление и смерть одновременно. Равель поднимает взгляд. Клара стоит на пороге, сжимая в ладони крошечную фигурку в синем платье с глазками-пуговицами. Её куклу. — Ты правда устала? — спрашивает Самозванка. И Лара кивает. Она знает, что умрёт, что петля разорвётся только в том случае, если её утянет к себе Суок. Но Клара ничего не говорит и не предлагает избавление. Молча пропустив Равель, она отступает, указывая на дверь. — Отдай мне револьвер. Иди в Управу. Посмотри ему в глаза. И вы оба будете свободны. Лара прокручивает барабан. Бросив на портрет отца долгий нечитаемый взгляд, она подходит ближе. Один шаг. Второй. Самозванка стоит с протянутой рукой, будто бродяжка — ладонь чуть опускается под весом огнестрела. Гипнотический взгляд сабуровской сиротки прожигает в Равель огромное пулевое отверстие на месте сердца, поэтому долго смотреть не получается. Уголь раскаляется. Это больно. Напольные часы затихают, погрузив мрачный холл Приюта в зловещую тишину. Лара выходит из дома. Здоровается с соседкой. Считает окна и шаги, солдат, стоящих на посту. Сжимая в ладони голубой платок, она сбивается на первой сотне и, не видя лиц, не слыша голосов, пересекает очередную улицу, ведущую к порогу Управы. Первая мысль: им просто нужно поговорить. Почему никто не позволил им просто поговорить? Это такая глупость. У дверей Равель встречает Данковского. Подпирая плечом колонну входной группы, он провожает её долгим тоскливым взглядом, как будто извиняясь за содеянное. Он пытался помочь. Но не преуспел. Внутри Управы её перехватывают Бурах и группа растерянных солдат. Пахнет порохом и кожей. Артемий кивает Ларе, глазами выискивая спрятанный револьвер. Не находит. Расслабленно опускает плечи. Её вторая мысль: никто не должен умирать. По крайней мере не в этой пьесе. Лара делает шаг. Второй. Третий. Толкает ладонью тяжёлую дверь и наконец просто смотрит ему в глаза. Голубой платок падает на пол под ноги генералу Пеплу. — Вы… дочка капитана Равеля? Александр протягивает руку в перчатке и бережно берёт её за запястье. — Такая честь увидеть вас вживую. Ваш отец много рассказывал о вас. — Надеюсь, только хорошее? — губы Равель касается лёгкая, но очень грустная улыбка. И он улыбается ей в ответ. — Конечно. Только хорошее.