Осколки

Я неуклонный противник твоих утопий, идиллий

Этих флотилий парусов на море, скованном штилем

Мир без изъянов — сам изъян, и хватит вечности вряд ли

Тебе понять, что жизнь ценна, покуда смерть вероятна

Когда двери Собора открылись, Аглая судорожно вдохнула, будто ныряльщик перед погружением. Сухой холодный воздух наполнил лёгкие, лазурный свет ударил по глазам. Огромный маятник навечно застыл нависшей над городом угрозой, а вместе с ним застыли и те, кто был внутри. Вера — хороший конструкт. На его основе можно выстроить новую цивилизацию. И Каины жаждали этого. Персональной утопии по ту сторону реки. Аглая стояла на пороге неизбежного осознания проигрыша. Величественный собор из места поклонения и покаяния превратился в братскую могилу посреди чумного квартала. Переборов оцепенение, инквизитор подалась вперёд и отважно переступила границу между реальностью живых и иллюзией мёртвых, почувствовав на лице прикосновение ледяных вод Стикса. Изначально Собор был построен для привлечения туристов, а не верующих. Мрачная готическая громада, возвышающаяся над крошечными двухэтажными домиками и каменными усадьбами неблагого семейства. Витражные глаза собора всегда были направлены в сторону резиденции Каиных. Внутри неизменно сгущался сумрак и благостная тишина, погружающие праздного наблюдателя в кокон, где существовали лишь абстрактные мысли и ощущения, одномоментно великое горе и великая радость. Собор был объектом искусства. Экспериментом, в теории способным сохранить человека в точке суперпозиции. Инквизитор не верила в стремления Каиных преодолеть ограничения видимой реальности. Когда Нина впервые заинтересовалась их работами, Аглая сразу предостерегла сестру от мыслей, что эти эксцентричные художники имеют к ним исключительно праздный интерес. Высокий интеллект и математический гений сестёр Лилич могли превратить обеих в инструменты для создания чудес, и вопреки предостережениям первая без тени сомнения клюнула на спокойный характер часовщика Виктора, угодив в растянутые сети. Вторая же предпочла уехать из города подальше в Столицу, чтобы сделать карьеру в Комиссариате, искренне уверовав в правильность принятого решения. Это было лишь вопросом времени, когда Каины использовали бы дар убеждения на Нине и внушили ей, будто она Хозяйка. И не просто Хозяйка, а Алая Ведьма, едва ли не всемогущий демиург, возвышающий себя над смертными. Гордая единица среди нулей. Аглая сразу заметила метаморфозы в письмах сестры: та перестала говорить фактами, апеллируя к магическим практикам и сомнительным лекциям гораздо чаще привычной строгой новостной сводки. В Столице Нина вместе с мужем посещали творческие мероприятия и увозили из университетов восторженных адептов, узревших «живое чудо».Так, оказавшись под танковыми гусеницами «дара Каинов», в степной город сбежали диссиденты Стаматины и Сонная группа — вольные художники, мечтавшие о том, чтобы творить из невозможных ресурсов такие же невозможные объекты. Аглая приехала на похороны сестры, а попала в обитель секты, построенной вокруг её имени и фигуры Симона Каина, главного патриарха утопии. Надеялась ли Лилич узнать причину смерти Нины? Отнюдь. Она знала, как та умерла, знала, что Каины к этому не причастны. Хотела ли открыть глаза остальным? Нет. Аглае наплевать на судьбу Каиных. Она пыталась разгадать загадку их фокусов с зеркалами и дымом. Своими глазами увидеть утопию и чудеса, заглянуть за грань и убедиться, что в основе магии лежали науки поприземлённее. Физика. Высшая математика. Геометрия. Вместо триумфа Инквизитор почувствовала лишь горечь упущенных возможностей, глядя на то, что осталось от секты утопистов. Аглая вошла в Собор. Двери за ней закрылись. Она не нашла неизвестную переменную, зато увидела закономерный итог уравнения — замёрзшие трупы тех, кто выбрал уверовать в невозможное. Их называли Знаками, этих людей. Декадентов и смелых искателей, духовно богатых и душевнобольных. Студентов, рабочих. Молодых, старых. Лилич пробежалась взглядом по рядам скамеек, беззвучно шевеля губами. Около ста загубленных душ. Сто — хорошее число. Крепкое. Достаточно прочный фундамент для воздушного замка. Ресницы Инквизитора дрогнули, но она продолжала размеренно дышать, как метроном. К мертвецам не прикасалась. Понимала, что бесполезно искать дрожь затихающего пульса и блеск в остекленевших глазах, полных обожания. На возвышении вдалеке на резных креслах упокоились и сами виновники торжества. Алое платье Марии разметалось по полу, скрывая босые ступни. Виктор уронил голову на грудь. Георгий завалился чуть вбок, отчего казалось, что старик просто задремал. Не хватало только Каспара Каина, но мальчишка был жив, это Аглая знала точно. Он пропустил карнавал смерти на празднике массового самоубийства своей семьи. Дважды сирота. Нелегко придётся последнему живому Каину. Аглая замерла в проходе между скамейками и посмотрела на запрокинутую голову Марии. Та умерла мирно, без агонии. Бесцветные мёртвые глаза смотрели строго вверх на обледенелый маятник под колбой песочных часов. — Чёрт возьми… Инквизитор едва заметно вздрогнула, хотя услышала приближающиеся шаги три с половиной секунды назад. — Что здесь произошло? Лилич прикрыла глаза и слегка повернула голову. Александр Блок принёс на своих ботинках глупые вопросы и угольную копоть. От него пахло костром и проблемами. — Ничего не трогай, — предупредила она через паузу. — Это место преступления. Генерал стоял от Аглаи шагах в пятнадцати. Обернувшись, она кивнула самой себе. Верно посчитала. Ровно пятнадцать. Блок выглядел так, словно прошёл через несколько сражений и пережил ковровую бомбардировку. Медицинская маска скрывала половину его лица, но глаза… Глаза не врали. Бесстрашный генерал был в ужасе, и это заставило Аглаю горько усмехнуться. Он всё-таки ещё умел что-то чувствовать. Своё горе, чужое, без разницы. Бог войны, вспомнивший о человечности. Её же от этой ноши благосклонно освободили, негоже Инквизитору проявлять сострадание к падшим. По крайней мере, ей хотелось казаться такой. — Преступления против реальности, — спокойно пояснила Лилич. — Они попытались взлететь, но не взяли заявленную высоту. Много чести. Взгляд вновь вернулся к бледному телу Марии в центре жуткой инсталляции. Блок подошёл ближе, но Аглая несильно ударила его сжатым кулаком в плечо. Стой здесь. На этой территории работает Инквизиция. — Это… та самая семья? — спросил генерал. — Ага. Ошибочно принимаемая за мою. Хотя старшую искренне жаль, — Аглая указала на Марию. — Она унаследовала все самые прекрасные черты моей дорогой сестры. Инквизитор медленно прошла мимо Александра и замерла напротив трупа Виктора. Тот всё ещё сохранял траур по погибшей супруге, сжимая в руке клочок алого одеяния и обручальное кольцо. — Каины хотели невозможного. И, как видишь, достигли желаемого. — Они желали смерти? Или убегали от ответственности? — Блок покачал головой. — Нужно вызвать сюда санитаров. — Никого не вызывай. Я же сказала — пока это место преступления изучается Инквизицией, — жёстко потребовала Аглая, но тут же отругала себя. Александр не был повинен в том, что она опоздала. Она не должна так с ним говорить. Она не должна терять самообладание. Лилич прошла в другой конец импровизированного алтаря и остановилась напротив Георгия. Судья умер спокойно, как и остальные. Яд? Чума? Трупы промёрзли до такой степени, что любой патоген сохранится до официальной экспертизы. Данковскому будет чем заняться. — Каины верили, что между нулём и единицей существует бесконечное множество. И в этом бесконечном множестве есть состояние, позволяющее стать чем-то посередине. Полость познания между тайной и ложью. Чёрным и белым. Живым и мёртвым. Человеком и богом. — Звучит, как лженаука. Секты любят подобное преподносить, как священное писание, — отозвался на это Блок и вздохнул. — Мне очень жаль. — А мне нет. Покопайся ты в теории вероятности так, как я, тоже бы задумался о том, что они в чём-то правы. Один неверный шаг и начинаешь рассматривать ту же гипотезу Пуанкаре, как нечто, раскрывающее тайны вселенной. Инквизитор вернулась к креслу Марии и, преодолев сопротивление, поднялась на ступеньку выше, стараясь не слишком долго смотреть на прекрасное бледное лицо. Скользнула взглядом по посиневшим губам, по глазам с явным эффектом кошачьего зрачка. Волосы несостоявшейся Хозяйки были распущены и ниспадали по плечам вниз, подкрепляя образ богини в окружении верной паствы. Блок тяжело вздохнул. — Две секты на один город — как-то многовато, — генерал провёл ладонью по лицу, сжал переносицу и устало поморщился. — У нас по улицам бегают свидетели чумы, как очищения от грехов. Не могли они устранить последователей ложной веры? — Эта версия не жизнеспособна по одной простой причине, Пепел, — покачала головой Лилич и поджала губы. — Каины шли к смерти добровольно, не страшась того, что находится по ту сторону. Вряд ли святая сумасшедшая пыталась уничтожить чужую утопию. Она довольствуется своей. Лилич нежно коснулась щеки племянницы и заглянула в глаза, будто те могли подсказать ответ на нерешаемое уравнение постфактум. — Я пыталась понять. Просчитать вероятности. Но где-то ошиблась. Александр хмыкнул, поправляя лацкан шинели. Аглая простила генералу его непонимание ситуации и отстранённость, военным фокусы инквизиции всё равно что ярмарочный сеанс черной магии. — Как ты планировала их спасти? — Александр смотрел на неё, она чувствовала этот стальной взгляд прирождённого командующего, взвалившего на свои плечи чужие жизни и превосходство тяжёлой машинерии. — Я не планировала их спасать, Пепел. Я просто хотела понять… Аглая вдруг замерла. Она почувствовала, что осталась одна. Блока не было в Соборе. Был ли он в принципе? Придумала ли она его присутствие? Инквизитор аккуратно отстранилась от тела Марии и выпрямилась. На неё опустилась знакомая звенящая тишина, пресловутый кокон, отсекающий разум от мира снаружи, отсекающий нити, которыми она связывала себя с реальностью. Совсем рядом послышался тихий хруст, будто кто-то наступил на корку льда на луже в ранние заморозки. Затем звук повторился чуть громче. Лилич отступила на полшага от Каиной и не сдержала крик, когда ледяные пальцы покойницы сомкнулись вокруг её запястья. Белые глаза смотрели одновременно сквозь и вовнутрь. Так могла смотреть только Нина. — Ты просто хотела понять, как меня спасти. Верно, сестра? Одно это мгновение разбило мрамор инквизиторской выдержки, и Аглая с удивлением обнаружила, что на глаза наворачиваются слёзы. Это был её голос. — Нина. Покойница поднялась с кресла осторожно, немного неуклюже. Замёрзшие конечности не слушались, все движения казались неестественно ломаными, неправильными, так не ведут себя живые. Аглая попыталась высвободить руку, но пальцы Марии сжались так крепко, что суставы скрутило судорогой. Этого не могло быть. Это галлюцинация. Лилич отчаянно цеплялась за рациональное объяснение происходящего, однако морок не рассеивался. Она пыталась списать всё на отсутствие сна, болезнь, моральное и физическое перенапряжение, но картотека симптомов из справочников Данковского не могла дать конкретику по тому, что инквизитор видела собственными глазами. Нина смотрела на неё, используя дочь, как безвольную марионетку. — Не вини, — прохрипела она, не уточняя, кого, однако Аглая понимала, что «себя». — Между нулём и единицей есть множественное число вероятностей. Ты поймёшь. «Есть ли где-то хоть одна, где ты жива?» — хотела спросить инквизитор, но проглотила непрошенную сентиментальность. — Глупая, — оскалилась Нина жемчужно-белыми зубами дочери. — За пределами смерти есть ещё одна дверь, ведущая в вечность. Мне жаль, что ты застряла в пределах ограниченного математического дискурса, потеряв внутренний покой. — Я не понимаю, — голос Лилич дрогнул. — Ты поймёшь, — упрямо повторила Нина. — Или станешь пылью. Ноль — это ничто. А до единицы тебе слишком далеко. Мария приблизилась к лицу инквизитора, щёки обожгло морозом и духом посмертия. — А ведь ты могла меня найти. Могла, но испугалась. Трусиха. Пол под ногами Аглаи пошёл волнами, порыв ветра гневливо толкнул в грудь. Пальцы покойницы разжались, она в последний раз заглянула в глаза Лилич и улыбнулась тепло и совершенно беззлобно. Жалея сестру. Так, как могла улыбаться только Нина. Тьма накрыла соборный зал, поглотив Аглаю вместе с умершими Знаками. Она обнаружила себя в невесомости, ноги точно не касались земли. Сквозь туман и густой мрак проступали очертания утерянной реальности — кто-то бережно нёс её на руках. Мимо проплывали заколоченные окна домов, распахнутые двери, фонари, чумные пугала. Затем пейзаж сменился снежной равниной, усеянной брезентовыми армейскими палатками. Пахло костром. Аглая постепенно согревалась в чужих руках, не желая ни дышать, ни двигаться, ни думать, ни говорить. — Генерал, это… Комиссар Лилич? — Да. Обморок, — знакомый голос прорвался сквозь помехи. — Пошли санитаров в Собор, там случилось массовое самоубийство, около сотни трупов. Нам не с руки превращать это здание в морг, нужно посоветоваться с Данковским. — Боже правый. В лицо потянуло тёплым воздухом, звуки схлопнулись внутри четырёх стен, запахло кофе и хлором. Ощущения сменяли друг друга кадрами со старого проектора в лектории. Щёлк! Скрипят дверные петли. Щёлк! Её кладут на кровать. Щёлк! Тяжёлая шинель ложится на бёдра. Щёлк! Генерал говорит: — А знаешь, вызови Данковского сюда. Скажи, это приказ. — Бога ради, не надо Данковского… — Аглая с трудом разлепила губы и приоткрыла глаза. — Я в порядке. Воды налей. Кто-то за пределами видимости охнул и спешно покинул помещение. Лилич заставила себя сесть на койке — рука потянулась к тугому пучку и вынула шпильку, больно врезавшуюся в кожу. Она моргнула. Вслепую ухватилась за протянутую руку со стаканом и забрала его. — Аглая. — Вместо того, чтобы читать мне нотации, помолчи несколько секунд. Александр вздохнул и, подцепив мыском ботинка табурет, придвинул ближе к койке. Лилич распустила волосы, сделала глоток воды и опустила голову, возвращая нити, связывающие её разум с миром вокруг. Блок принёс её в гостевую комнату. В углу уютно потрескивала старая буржуйка с выводом трубы наружу, горела масляная лампа на заваленном картами и указами столе, буфет у стены подпирала ровная башня из коробок с армейскими печатями. Блок сел на табурет и действительно замолчал на несколько секунд. Лилич с кривой усмешкой подумала, что нужно было изъясняться точнее. Военные всё понимают буквально. — Ты уверена, что тебе не нужен врач? — Боишься, что чуму подхватила? Брось. Давно бы уже лежала вместе с остальными, обмотанная травяными тряпками. Аглая вернула стакан генералу и проследила за тем, как тот ставит его на тумбу. Закатав рукав, она осмотрела руку и, не обнаружив следов ледяного прикосновения, вздохнула, казалось, с плохо скрываемой досадой. — Не спала я больше суток, Блок. Вот и отключилась, — тихо сказала инквизитор и спустила ноги с койки. Он её не остановил. — Ты напугала меня. — О, запишу в личные заслуги. Мне казалось, ты ничего не боишься. Взгляд Лилич сфокусировался на масляной лампе. Она снова замолчала, уйдя вглубь себя, перемалывая инквизиторскими жерновами то, что увидела. Когда происходило событие за гранью принятой нормальности, внутри неё что-то ломалось, и механизм начинал сбоить. Гениальный мозг не справлялся с нагрузкой, цифры не складывались и слова застревали между шестернями. — Сколько дней прошло, Саша? Она обратилась к генералу по имени, и по спине пробежали мурашки. Аглая стала слишком чуткой, позволяя себе подобные вольности. Уязвимая, слабая, хрупкая. Её затошнило от себя самой. Что-то после встречи с Ниной в ней точно надломилось. — Семь, — Блок сцепил руки в замок. — И мы всё ещё топчемся на месте. Лилич посмотрела на стол с бумагами, поднялась и подошла ближе, окидывая взглядом раскрытую карту. Четыре района были заняты мятежниками. Чума расползлась по городу, как лесной пожар, времени до развязки оставалось мало. Была одна надежда на Бураха, но тот исчез на шестой день карантина, уйдя в заснеженную степь искать остатки своего народа и мифических быков. Она проиграла по всем фронтам и дьявольски устала. Держась за последние ниточки, Аглая попыталась набросать оставшиеся идеи. — Ты мог бы выбить мятежников с заводов и тогда они бы оказались в окружении… — Аглая. — Дадим Данковскому ещё пару дней с вакциной и попробуем замедлить мор. — Послушай. — Своими мирными намерениями ты только сильнее затягиваешь петлю вокруг своей шеи, Пепел. Блок шумно выдохнул, порывисто встал с табурета и прошёл к окну, бесцельно оглядывая перекрытую солдатами улицу снаружи. Лилич спиной почувствовала его напряжение — генерал так же, как и она, пытался сохранять самообладание. За семь дней они увидели столько горя и необъяснимых вещей, что впору уверовать в россказни бродяжки Клары о том, что спасение кроется в смирении. В принятии чумы, как очищения от старого. Аглая закрыла глаза и потёрла виски. Уверуй она в утопию Каиных, кончила бы на скамье в соборе, глядя пустыми суженными зрачками в витражный потолок. Красивая получилась бы смерть, но глупая. По ту сторону нет двери. Даже после смерти между ней и Ниной пролегала пропасть. Двадцать четыре. Тридцать семь. Четырнадцать. Всё. — Знаешь, — Лилич обессиленно опустила плечи и позволила себе сбросить контроль, перестав бороться. — А я ведь могла предотвратить это. Если бы не струсила. Стало чуть легче дышать. Иронично, что она позволила себе снять маску перед Блоком, но он не осудит. Она верила ему. Верил ли он ей? Вероятность один к ста. Навскидку. — Помнишь, я на похороны приехала? Семейство Каиных оплакивало кончину сразу двоих членов семьи — патриарха Симона и хозяйки Нины Каиной. В девичестве Лилич. Аглая глянула через плечо на Александра. Тот всё ещё стоял у окна. Раздался щелчок зажигалки. Запахло табаком. — Обычная церемония, казалось бы. Скорбят горожане на Площади Мост. Скорбит муж покойной. Скорбит брат, утративший брата. Я не была приглашена даже на поминки. Инквизитор оперлась руками на стол и сгорбилась. Спина ужасно болела. Упала, наверное, когда отключилась. — Знаешь… Что я поняла на похоронах? Александр повернул голову — Аглая почувствовала его взгляд. Тот самый. Пахнущий железом. Он затушил сигарету после трёх затяжек. — Что гробы пустые. Оба. — В каком смысле? Аглая горько засмеялась и покачала головой. — Тел внутри не было, Саш. Они исчезли. — Чертовщина какая-то, — в сердцах бросил Блок. Его шаги раздались совсем близко. Опасно близко. Лилич зажмурилась и выпрямилась, встретившись с генералом взглядом. — Я могла… Узнать, где они. Вытрясти сведения с каждого причастного лица. Но Каины не любят, когда им лезут в головы, их очень сложно вскрыть. А единственный на весь город адекватный патанатом застрелился. — По своей воле? — Не знаю, — она посмотрела на свои руки, кончики пальцев задрожали. — Не знаю. Но уверена, что найди я тела, никто бы добровольно не пошёл на смерть в Собор. Забрала бы у Каиных доказательство чуда. После смерти нет продолжения. Ты просто умираешь. Всё. Инквизитор, не добившийся ответов в отведённые сроки — мёртвый Инквизитор. Лилич осознавала, что если доложат высшим чинам, то ей конец при любом исходе пьесы. — Я видела её. — Кого? — Сестру. Там. В Соборе. Александр покачал головой и приблизился на полшага. Всё ещё очень опасно. — Точнее, — тем не менее продолжила Аглая. — Я её услышала. Когда, по твоим же словам, отключилась. Она сказала, что… — Хватит. Он взял её за плечи и легонько сжал. Лилич посмотрела в невозможно голубые глаза генерала и снова поджала губы, зная, что тот почувствовал дрожь, пробежавшую по её предплечьям. — Аглая, ты не спала сутки. Любой бы в твоём состоянии впал в делирий. — Я не любая, Блок, — прошептала она. — Я Инквизитор. Нас учили мыслить, выходя за пределы человеческого тела. Мне нельзя, понимаешь? Нельзя. — Здесь нет никого, кто мог бы тебя осудить. Аглая ощутила, как в уголках глаз собираются слёзы. За шесть дней катастрофы она действительно не могла заснуть дольше, чем на пару часов. Мысли мешали расслабиться. Конечно, это был делирий. Она просто позволила эмоциям взять верх над разумом, случился перегрев. Когда машина перегревается, она перестаёт работать, всё складывалось. Рацио вновь брало верх над чувствами. Александр притянул её ещё ближе и осторожно обнял. Инквизитор слишком давно не подпускала к себе других, не жала рук, не прикасалась дольше положенной секунды. Неуверенно подняв руки, она сомкнула их за спиной Блока и замерла так, задержав дыхание, боясь, что из полумрака к ней выйдет палач и убьёт на месте. Но ничего не происходило. Его рука легла ей на затылок, погладила волосы. Аглая прикрыла глаза и наконец выдохнула, с головой утонув в тёплом коконе чужой заботы, о которой она не просила. — Я такая дура, — прошептала она обессиленно. — Дура, — согласился генерал. — Но это делает тебя живой. Одновременно нулём и единицей, если тебе так проще. Лилич усмехнулась, прижалась к нему щекой и бросила задумчивый взгляд на стол. Указ о бомбардировке Блок не утверждал печатью, но держал поблизости на тот случай, если из двух зол придётся выбирать наименьшее. Она хотела что-то сказать, но слова рассыпались вместе с решимостью, оставив взамен лишь жуткий упадок сил. Семь дней. А были ли у них изначально шансы победить? — Саша. Она почувствовала, как напряглась его спина. — Какие у нас ещё есть варианты? Александр отстранился от неё, но не отпустил. Между ними что-то высекло искру, одну, одинокую, но яркую — легко запомнить, уложить глубоко в памяти. Взгляд Блока задержался на губах Лилич, затем метнулся к столу, ладони в последний раз скользнули по талии и легли на карту степного города. — Положиться на Данковского, поверить в силу науки, — он дёрнул бровями, всем видом выказывая сомнение. — Касаемо мятежников… Инквизитор наклонилась чуть вбок, заглядывая в сосредоточенное лицо генерала. Она читала его. Видела, что идея ему не нравится, но иного выхода нет. Военный стратег с несколькими крупными победами за плечами не желал идти на жертвы и ставить крест на своих принципах, он берёг людей, своих, чужих, не важно. Однако сейчас сомневался в абсолютной правильности собственных решений. — Мы можем натравить их на разносчиков чумы. От третьей стороны страдаем не только мы, но и они, — Александр прищурился и дёрнул подбородком в сторону, намекая на зачинщиков беспорядков. — Один культ сверг сам себя, второй можно снести только объединившись, — согласно закивала Аглая. — Должно сработать. Помедлив, она протянула руку к Блоку и боязливо накрыла ладонью его плечо. Он вздрогнул и повернул к Аглае голову, тоже пытаясь прочитать, но не преуспел. — Скажи, Саша, — шепнула Лилич через паузу. — Ты веришь мне? Он тут же отвёл глаза и ненадолго замолчал. Лилич задержала дыхание — её вдруг окатило волной ледяного ужаса, но наваждение схлынуло, как только Блок снова заговорил: — Я не верю Инквизиции, — сказал он. — Но тебе — верю.

***

Марк ткнул локтем трагика и указал на сцену, где генерал Блок и инквизитор Лилич всё ещё стояли в опасной близости друг к другу, застыв в моменте искреннего доверия. — Ты видел это? — режиссёр хлопнул в ладоши. — Синема! Белая маска оставалась безучастной к произошедшему, но сам трагик кивнул, мол, да, получилось недурственно. — Не хватило поцелуя, мне кажется, но из-за отсутствия контекста сцен из их прошлого и прошедших семи дней смотрелось бы слишком сентиментально, — как болванчик, кивал Бессмертник, тыча тростью на актёров. — Но красиво! Нули и единицы, браво! Трагик иронично хмыкнул. По прошествию трёх сцен он вдруг впервые подал голос, чем премного удивил эпатажного режиссёра. — Самокритика — хорошая черта, — Марк проследил взглядом за рукой собеседника. — Самоповторы? Ой, не дури. Ты просто пишешь то, что получается у тебя лучше всего. Нагоняешь атмосферу, закладываешь смыслы, роешься в статьях. Ты просто давно не писал. Трагик тронул Бессмертника за плечо и указал на сцену. Тот нахмурился и озадаченно причмокнул. — Отсылка на лекторий из твоего любимого игрового произведения? Вряд ли кто-то выкупит её, кроме тебя. Пф-ф, брось. Махнув рукой, Марк сложил руки на набалдашнике трости и положил на них подбородок. — Кто следующий? Привычный публике доктор или скрывающиеся за туманом войны мятежники во главе с Равель? Трагик подпёр голову кулаком и пожал плечами. Ответ Марка явно не обрадовал, но он всё равно довольно улыбнулся. Прямо как двадцать лет назад, глядя на зрителей с чёрного диалогового окна. — Получается, у нас антракт? Идеальный момент! Распоряжусь, чтобы в буфете всем хватило по стопочке твириновой настройки.