Осколки

Стены Иерихона никогда не полыхали так ярко

Музы Геликона не всегда благоволили так, как нам

Она никогда не видела деревьев выше домов, не слышала пения птиц, не касалась голыми ступнями травы или тёплого мха, но отчего-то понимала на уровне подсознания, как это всё должно ощущаться. Сегментами сплетённых генов. Метафорами и полутонами. Цепочкой человеческих судеб, что приняла в себя земля, и отголосками рассказанных кем-то историй. Её первый вдох и первый угол зрения: запах мёрзлой почвы и прямоугольник звёздного неба, очерченный ровно, как по линейке. На нос упала снежинка, пробудив бродяжку ото сна в разрытой могиле посреди безжизненной степи. Цепляясь пальцами за края ямы, она попыталась нащупать опору и, подтянувшись вверх, рухнула в снег на ослабевших руках. Глубоко и испуганно дыша, Самозванка чувствовала, как холодный воздух обжигает лёгкие, и от боли нового рождения хотелось закричать. Она огляделась. Вдалеке виднелся город. Тот самый. Забытый. Брошенный на произвол судьбы вверенный ей город, уснувший в занимающейся метели. Он казался Кларе мёртвым зверем. Замёрзший, исхудавший вол, укрытый снежным одеялом в тени многовековых сосен. Никто не придёт к нему на помощь, никто не прикоснётся ладонями к обледеневшей жёсткой шерсти, не споёт колыбельную, отправляющую души на тот свет по реке замогилья. У этого города давным-давно отобрали сердце. И теперь он доживал последние деньки. Она шла по узким улицам, зябко кутаясь в шарф. Голые ноги под юбкой неприятно щипал мороз, пальцы коченели, на ресницах застыли кристаллики льда, но отчего-то Клара знала, что не умрёт в первый день своего пробуждения, ей нельзя. Божественная ирония такова: она обязана пройти через муки, чтобы исполнить предначертанное. Вслепую бросаясь от дома к дому, Клара стучала в двери, но жители гнали её от порога. Она звала на помощь, умоляла, но её будто не видели, даже свет гас там, где она проходила. Клара не знала, куда ей идти. Клара боялась, что с рассветом ничего не поменяется. А потом появилась Другая. Сестричка. Враг в отражении. Её точная копия, глядящая злыми голодными глазами сквозь ледяные узоры на окнах. — Они впустят тебя, — говорила Та Клара. — Они не захотят, но впустят. Ты поможешь им. Они примут нашу веру. Куда бы она ни пошла, везде её преследовал навязчивый шёпот чужой молитвы. Прими себя. Прими меня. Прими свою суть. Прими знание. Прими дар, который дан тебе свыше. Не отвергай. Возглавь. Коснись. По кругу, по кругу, по кругу, по кругу… Зимний город следил за ней, а она за ним, чувствуя абсолютную беспомощность не столько от собственного положения, сколько от голоса, который никак не удавалось заглушить. Клара привалилась плечом к кирпичному боку очередного дома и украдкой заглянула в окно. Пусто. По сравнению с иными строениями внутри стояла разруха, пахло затхлостью и отчего-то дымом, будто кто-то пытался поджечь осиротевшее здание. Вдалеке раздался детский смех — Клара прищурилась близоруко и на горизонте заметила детвору, убегающую в сторону складов, зажатых между заводами и сырыми застройками. В руке у одного мальчугана был чемоданчик, в котором явно гремело что-то ценное. — Эй. Клара втянула голову в плечи. Голос был мужской. Спокойный такой. Тёплый. Но от этого стало ещё страшнее. — А ты смелая ночью в мороз гулять. Она медленно повернулась. Над ней возвышалась фигура в кожаном фартуке поверх заводской куртки. От незнакомца пахло кровью, резиной и душистым маслом, на грубых рабочих штанах виднелись разводы, не то узоры, не то обычная грязь. Взгляд Клары остановился на лице мужчины в надежде прочитать намерения, но оно было скрыто за шарфом. Прятался, будто бандит. Точно бандит. В одной руке он держал нож. В другой… Она взвизгнула и отшатнулась в сторону, оступившись и рухнув в сугроб. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. В другой руке у незнакомца была бычья голова, с которой на снег капала кровь. Вот откуда пахло железом и чужой невыстраданной печалью. — Не ори. Он сделал шаг вбок, не приближаясь к Кларе, и остановился на почтительном расстоянии. Лезвие ножа блестело в свете мигающего фонаря — им явно пользовались недавно и, что самое пугающее, им орудовали хладнокровно и со знанием дела. Что для одних насилие, то для других привычка. — Кто ты такой? — осипшим голосом спросила Самозванка. — Мясник, — просто и легко ответил мужчина. — А ты? А кто она сама? Простой вопрос, на который Клара не знала ответа. Незнакомец бросил отсечённую голову на землю и опустился на корточки, продолжая не без интереса наблюдать за ней. Немного помедлив, он вытер нож об фартук, перехватил за лезвие и убрал за пояс. В свете фонаря наконец удалось разглядеть его глаза — бесцветно-серые и уставшие, но беззлобные. — Не помнишь имени? Так бывает. В этом городе многие забывают свои имена. Ты не исключение. Клара снова отшатнулась, когда мужчина протянул к ней руку. — Артемий. Она смотрела на его ладонь, как на ядовитую змею. — Я местный. Ты в беде? — продолжал мясник. — Одета явно не по погоде. Он выпрямился, подхватил голову за изогнутый рог и снова упрямо вытянул руку в сторону Клары. — Последний шанс. Обычно я не предлагаю дважды. Не глупи. Ты до утра не доживёшь в таких обносках. Клара понимала, что выбора у неё нет. Поспорить с мясником она могла, да только он примет её за сумасшедшую, свято уверенную в собственном бессмертии. Блаженных не любит никто. Жители города, маленькое трусливое стадо, такое же скрюченное и истощённое войной, не доверяли пророкам на уровне инстинкта. А это значило, что перед ней не просто человек. Не винтик в системе, не ноль и не единица, а что-то между. — Зачем ты убил его? — спросила Клара. Артемий покосился на голову быка и ответил: — Тебе не положено знать. — Почему? Он чуть приблизился, примерно на полшага, вокруг серых глаз появились смешливые морщинки — Клара удивилась, когда поняла, что мужчина улыбнулся ей. — Я гаруспик. Гадатель по внутренностям. Жрец. Выбери подходящее прозвище. Местные зовут мясником, потому что не понимают. Да и зачем простому люду погружаться в забытую всеми степную мифологию. Прозвучало это грустно и настолько обречённо, что на мгновение Клара испытала сочувствие к Артемию. Как если бы в действительности понимала, каково это — сопереживать. Сердце затрепетало от тихой признательности. Благодаря случайной встрече она узнала не только про существование гадателей по внутренностям, но и о том, что степь ей не пригрезилась. Она окружала город, бескомпромиссно отрезая от большого мира. И голос второй Клары услужливо подсказал, что начать с окраин будет правильнее, чем соваться в пульсирующие артерии Столицы. В живой город. Который ещё не успел умереть под толщей снега. — И что же ты нагадал? — поинтересовалась Клара, склонив голову к плечу. — Или это тоже не положено знать? Артемий нетерпеливо дёрнул кистью. Молчаливое «вставай» и бескомпромиссное «пока я не передумал». Самозванка упрямо ждала ответ на вопрос, ощущая фантомные руки сестры на плечах. Мясник стоял всё также неподвижно. — Беду нагадал. Что мёртвая земля принесёт в мой город свирепый мор. Он чуть пристальнее вгляделся в лицо Клары, не то измеряя степень возникшего доверия, не то узнав в ней кого-то знакомого. Коснись его, — прошептала сестричка. Клара посмотрела на протянутую руку всё с той же опаской. Пальцы она уже не чувствовала от пробирающего до костей холода, двигаться не хотелось, но надо. Что-то звало её вглубь города, в центр водоворота, в мифический лес, где умер и ждёт свою посмертную колыбельную великий вол. Старый степной бог. Как же его звали? Не думая, не глядя, не сомневаясь, Клара подтянулась и обхватила ладонь Артемия, в тот же миг почувствовав, как кровавое марево окутало её с ног до головы. Клара увидела, как наяву, высокие, облизывающие звёздное небо костры, извивающиеся под ритмичную музыку обнажённые тела вокруг, услышала пение и голоса, говорящие с ней на ином наречии, которого она не знала, не могла знать. Мясник не просто раскрылся перед ней, он обнажил память рода: в нос Клары ударил густой травяной аромат, послышался гул из недр земли, но в тот же миг воспоминание рассеялось, как будто не могло существовать в текущей реальности. Артемий смотрел на неё в откровенном смятении. В серых глазах промелькнула искра узнавания и тут же погасла, сменившись холодной отстранённостью. Он понял её. — Что ты увидела? Самозванка разлепила обветренные губы и невидящим взглядом с расширенными зрачками вперилась в чернеющий купол неба. Как он понял, что она способна видеть суть? — Я знаю, что у тебя отняли, Артемий Бурах. Она разжала пальцы, однако мясник продолжал сжимать её ладонь. Метель становилась яростнее, промозглым порывом ветра едва не сорвав вязаную шапку с головы Самозванки. Волос у неё не было. Сама степь даровала своей пророчице аскетично гладкий череп мученицы. — Я видела костры, — Клара сглотнула вязкую слюну. — Город, объятый пламенем людской ненависти. Мы можем объединить их всех, — улыбнулась сестричка, глядя на Самозванку из отражения в стекле. — Дать единую душу. Пожертвовать малым, чтобы достигнуть большего. Отравить бегущую по артериям кровь Столицы верой, о которой никто не просил. Никто. — В твоей груди столько боли, гаруспик. Не хочешь избавиться от неё навсегда? — оскалилась Клара. — Стоило сразу догадаться, что ты не обычная бродяжка. Артемий недобро сощурился. До слуха донёсся смех забулдыг со стороны складов. На город неумолимо надвигался новый день, затягивающий упряжь вокруг бычьей шеи. — Что ты такое? — повторил он заданный ранее вопрос. Самозванка больше не улыбалась. — Я поветрие, — сказала она тихо. — Тварь, из степи приходящая. Она принесёт сюда волю мёртвых степных богов на подошвах армейских ботинок. Благочестие смиренных. — Слышал, в твой город прибыли чужие? — опасно приблизилась Самозванка к лицу Артемия, и тот отпрянул, наконец перестав сжимать обжигающе холодные пальцы. — Три грешника под масками праведников. Хотят устроить суд над нами. Надо мной, — вторила сестричка. — Заключить сделку с запятнанной совестью, — Клара испуганно округлила глаза. — Разве тебе не страшно? Ей, рождённой всего несколько часов назад, было безумно страшно. — Блаженная святая, этого нам только не хватало, — в сердцах сплюнул Артемий и уже не столь благосклонно смерил Самозванку долгим презрительным взглядом. Он мог убить её прямо сейчас, но ощутил внутреннее сопротивление. Он не был убийцей, скорее санитаром, отбирающим сорную траву от драгоценных даров земли. Клара увидела это, коснувшись его души, столь же огромной, как умерший под соснами великий вол. Мясник и Город были единым целым. Она тоже была его частью. И только что пригрозила ему — или вместе или все будут против всех. Впрочем, так даже интереснее. — Те трое, — Самозванка поджала губы. — Мы можем превратить их в оружие. Доктор станет одержим идеей бессмертия заражённой клетки. Инквизитор усомнится в верховенстве разума над необъяснимыми явлениями. Полководец, о, Полководец может ожесточиться настолько, что вместо героизма ему начнут приписывать жажду уничтожения и господства. — Ты ненормальная, — гаруспик отступил на шаг назад. — Мне твоя вера не нужна. — Посмотрим, как ты запоёшь через пару дней, Артемий, — приглушённо ответила на это Самозванка, моргнула и в яростной попытке согреться обняла себя за плечи. Она вдруг стала похожа на маленького ребёнка, познавшего кошмар сонного паралича. — Что… я только что сказала? — Чушь. Мясник развернулся, чтобы уйти, и Клара, настоящая, живая Клара, посмотрела ему в спину. — Не бросай меня! — Пророкам в этом Городе не рады, так и знай, — зло бросил Артемий через плечо. — Каины не любят конкуренцию. — Но мне некуда идти! — споткнувшись, она выбежала вслед за ним на дорогу и крикнула. — Где меня ждут? Гаруспик замедлил шаг и обернулся. Они стояли одни посреди ночной улицы, окружённые усилившейся снежной бурей. — Сходи к Сабуровой, — вдруг предложил Артемий. — В потёмках морфиновых снов тебе даже в этом мире будут рады. Мясник недобро пригрозил Кларе ножом и скрылся в морозной пелене. Сестричка в отражении окна довольно улыбнулась. Она коснулась его. Значит он непременно вернётся к ней и её последователям. Они повязаны тонкой едва заметной ниточкой. Паутинкой пауков-тенётчиков. — Я знаю, что нужно делать, — пространно проговорила Клара и скривила рот в усмешке. — И гадать по внутренностям не придётся. Я видела. Я же видела. Нужно разжечь костры. Нужно, чтобы они пошли за ней. Нужно, чтобы люди отдали свои сердца. Ведь мор — это спасение, а не увядание. Сделав пару шагов назад, Самозванка натянула сползшую с лысого затылка шапку и вслушалась в город. Откуда-то доносились приглушённые голоса, тихий грустный смех, щелчок армейской зажигалки. Вокзал наполнялся мелодией прибывшей беды, зарождающегося сопротивления организма, готового сразиться с инфекцией. Но Клара же не инфекция. Она — иммунный ответ, дарованный городу для защиты. В этом её предназначение.

***

— Неплохо. Марк Бессмертник скривился в едва скрываемом сомнении и цыкнул. — Но ты не дотянул немного. Можно было сходу начать с проповеди. Вообрази, — он взмахнул руками. — Площадь у Собора. Клара взбирается на старую телегу и призывает горожан не сопротивляться. Отринуть вакцину. Отринуть попытки спастись. Отдаться чуме. И люди смотрят на неё в благоговении, а вокруг их голов сплетаются тонкие нити зарождающегося культа. Трагик рядом скучающе подпёр голову кулаком и хмыкнул. Действительно звучало красиво. Пафосно. Ярко. В духе какой-нибудь мистерии. — Что? — Марк развернулся к трагику. — Говоришь, тебе приятнее троп с Кларой-Антигоной? Уважаю твою тягу к театральной классике, но здесь, — он указал на сцену. — Не получилось, понимаешь? Бессмертник едва ли не сочувствующе смерил тонкую фигуру в белой маске взглядом и вздохнул. — Допустим. В чём конфликт между Кларой и Бурахом? Трагик пошевелил пальцами и нарисовал в воздухе круг. Марк перевёл с трагикомичного на человеческий и кивнул чуть благосклоннее. — Он хочет разрезать и похоронить быка, а она — реанимировать мёртвое? Звучит логично. Мясником движет жажда мести за убиенный степной народ, а Святой — праведная убежденность в том, что всех можно сшить единой нитью слепой веры. Бессмертник посмотрел на сцену. Клара стояла неподвижно в кругу света, в то время как Артемий прятался под покровом темноты. — Хорошо. А что насчёт Каиных? У тебя уже есть идея? Ну же, дай мне драму, — оскалился Марк. — Хочу посмаковать. Трагик накрыл ладонями подлокотники кресла, встал и, подойдя к подножию сцены, нарисовал на пыльном софите две цифры. Ноль и единицу. — Ты неисправимый романтик, такой же, как и пять лет назад, — режиссёр вздохнул, закинул ногу на ногу и стукнул тростью. — Что ж. Мне уже не терпится. Удиви меня. Трагик накрыл рукой нарисованные цифры и стёр. Он в очередной раз пожалел, что не способен вернуться во времени, как Данковский. Так было бы гораздо проще.