«Фарфор в объятиях стали»

Пробуждение было резким, как удар о ледяную воду. Тэхён распахнул глаза, и первое, что он увидел — низкие своды потолка, которые в предрассветных сумерках казались тяжелыми надгробными плитами. Он потянулся, чтобы сменить позу, но тут же замер, издав сдавленный стон. Каждое движение отзывалось острой, режущей болью внизу живота, словно внутри него всё еще оставался кусок раскаленной стали. Соитие с северным королем не прошло бесследно: тело омеги, привыкшее к мягким подушкам и неге, теперь ощущалось как один сплошной кровоподтек. Тэхён осторожно провел рукой по пустой постели. Меха были холодными. Чонгука не было рядом. Только вмятина на подушке и тяжелый, терпкий запах его альфы напоминали о том, что произошедшее ночью не было кошмаром. — Господин?.. — прохрипел Тэхён, но его голос, севший от ночных криков, был едва слышен. Тишина была ему ответом. Тэхён прикусил губу, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы. Ему было страшно. Боль внутри не утихала, а лишь становилась глубже, пульсируя в такт сердцебиению. В голове всплыли слова служанки о том, что северные альфы «берут своё силой», и он задался вопросом: нормально ли это? Должно ли так болеть, будто его разорвали надвое? Он взглянул на дверь. За ней слышались тяжелые шаги стражи и резкие выкрики на гортанном северном наречии. Тэхён сжался под меховым одеялом. Ему отчаянно хотелось позвать лекаря, попросить хоть какую-то мазь, чтобы унять этот обжигающий огонь внутри, но страх сковал его сильнее боли. «Если я позову лекаря, узнает ли об этом Чонгук? Посчитает ли он это слабостью? Оскорбит ли это его мужское достоинство — знать, что его первая ночь принесла мне лишь страдание?» Тэхён знал, что на Севере презирают немощных. Показать, что он сломлен после первой же ночи, означало признать себя тем самым «хрупким фарфором», который Чонгук так открыто недолюбливал. Превозмогая тошноту, Тэхён попытался сесть. Простыни под ним были испачканы бурыми пятнами крови. Его крови. Он посмотрел на свои дрожащие руки и на серебряный обруч, который теперь казался ошейником. Ему нужно было встать. Нужно было одеться и выйти к мужу, даже если каждый шаг будет приносить агонию. В этот момент тяжелая дверь скрипнула, и в покои вошел не лекарь, а один из личных гвардейцев Чонгука — огромный мужчина со шрамом через весь глаз. он поставил на стол тяжелый таз с водой и грубо бросил: — Вставай, омега. Король ждет на палубе. Драккар отчаливает. Тэхён заставил себя подняться. Каждый дюйм его тела протестовал, а низ живота сводило от резких спазмов, но он знал: если он не выйдет сейчас, за ним придут и потащат силой. Он одевался сам, путаясь в завязках новой, более простой одежды, которую ему оставили. Это была шерстяная туника и плотный плащ — наряды его новой жизни, колючие и грубые. Когда он вышел на пристань, морской ветер едва не сбил его с ног. Весь берег был заполнен людьми, но Тэхён видел только одну фигуру. Чонгук стоял на корме своего драккара, возвышаясь над всеми. Его черные волосы трепал ветер, а в руках он сжимал канат, словно держал на привязи саму стихию. Тэхён шел к кораблю, стараясь ступать ровно, но его походка была ломаной, осторожной. Лицо стало прозрачным, как тонкий лед, а на губах не осталось ни кровинки. Чонгук перевел взгляд на мужа. Его глаза сузились. Он молча наблюдал, как омега с трудом преодолевает трап, как его пальцы судорожно вцепляются в деревянные перила, и как дрожат его колени. Король Севера не сделал ни шага навстречу, не подал руки. Он лишь зафиксировал эту неестественную бледность и то, как Тэхён прижимает ладонь к животу, пытаясь скрыть болезненный вдох. — Поднять якорь! — рявкнул Чонгук, как только ноги Тэхёна коснулись палубы. Корабль вздрогнул. Берег начал стремительно отдаляться, унося с собой всё, что Тэхён когда-то любил. Весь день омега провел, прислонившись к борту, стараясь не упасть от качки, которая только усиливала его внутреннюю боль. Чонгук был занят: он отдавал приказы, проверял снасти и казался абсолютно равнодушным к присутствию своего «фарфорового» супруга. Но когда солнце скрылось за горизонтом и море окрасилось в свинец, Чонгук внезапно возник за спиной Тэхёна. — Довольно притворяться, — его низкий голос заставил Тэхёна вздрогнуть. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё лицо цветом как морская пена. Чонгук обхватил его за талию, и Тэхён невольно вскрикнул от того, как резко отозвалась боль внутри. Альфа нахмурился, его рука почувствовала, как лихорадочно бьется пульс омеги под кожей. — Иди в каюту, — приказал он, не дожидаясь ответа. — Сейчас я закончу с делами и приду. Посмотрим, что именно ты пытаешься от меня скрыть за своим хваленым послушанием. Каюта была тесной, пропитанной запахом старого дерева и дёгтя. Свет одной единственной лампы, качающейся под потолком, бросал на стены пляшущие, ломаные тени. Тэхён сидел на узкой койке, сжавшись в комок, когда дверь с грохотом распахнулась. Чонгук вошел, заполняя собой всё пространство. В руках он держал чашу с дымящимся отваром и чистую ткань. Его лицо было непроницаемым, как скала, но в движениях чувствовалась скрытая мощь и опасная решительность. — Раздевайся, — бросил он, ставя чашу на небольшой столик. Тэхён вскинул на него полные страха глаза. — Мой господин… я… я в порядке, просто усталость… — Я не привык повторять дважды, — перебил его Чонгук, и его голос опустился до угрожающего рокота. — Снимай одежду. Всю. Или я сорву её с тебя сам. Дрожащими пальцами Тэхён начал распутывать завязки туники. Он чувствовал себя униженным и беззащитным под этим тяжелым, изучающим взглядом. Когда последняя ткань упала на пол, омега остался стоять перед альфой абсолютно нагим, пытаясь прикрыться руками, но Чонгук грубо, но не больно, перехватил его запястья, разводя их в стороны. — Ложись, — скомандовал он. Тэхён подчинился, ощущая спиной прохладу постели. Чонгук опустился перед ним на одно колено. Его большие, мозолистые ладони легли на внутреннюю сторону бедер Тэхёна, властно разводя их в стороны. Омега закусил губу до крови и отвернулся, пряча лицо в ладонях, когда Чонгук начал осмотр. В каюте повисла тяжелая тишина, нарушаемая только скрипом корабельной обшивки. Когда Чонгук увидел состояние интимной зоны омеги, его челюсть плотно сжалась. Тонкая, фарфоровая кожа была покрыта багровыми синяками от его же пальцев, а изнутри всё еще сочилась сукровица вперемешку с кровью. Нежные ткани были изранены — следствие его первобытной, необузданной страсти и хрупкости Тэхёна, к которой он оказался не готов. — Проклятье… — выдохнул Чонгук. Теперь он понял, почему Тэхён весь день держался за живот. Каждое движение, каждый шаг на палубе были для него пыткой. Альфа коснулся пальцами воспаленной кожи, и Тэхён невольно дернулся, издав тихий, мучительный всхлип. — Простите… — прошептал омега, задыхаясь от боли и стыда. — Я… я старался быть сильным. Чонгук ничего не ответил. Его взгляд на мгновение смягчился, сменившись каким-то мрачным осознанием. Он взял ткань, смочил её в теплом отваре трав и начал осторожно, почти невесомо, промывать раны. Его руки, привыкшие к мечу и веслам, теперь действовали с поразительной аккуратностью. — Глупый малец, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — На Севере не считается доблестью умирать в тишине от ран, нанесенных своим же мужем. Ты не из стали, Тэхён. И я забыл об этом ночью. Он наложил мазь, пахнущую горькими травами, которая тут же отозвалась легким холодком, усмиряя пожар внутри. Тэхён почувствовал, как напряжение в теле начинает понемногу отпускать. Чонгук убрал окровавленную ткань и чашу с остывшим отваром. Его движения были резкими, словно он злился на самого себя за то, что не рассчитал сил, или на Тэхёна — за его чрезмерную, почти пугающую хрупкость. — Одевайся, — бросил он, не глядя на омегу. — И не смей больше скрывать боль. На моем корабле нет места для мучеников. Тэхён, пошатываясь, начал натягивать тунику. Травы подействовали: жгучая боль сменилась ноющим чувством, но слабость во всем теле никуда не делась. Он чувствовал себя разбитым сосудом, который едва склеили. — Когда прибудем в столицу Севера, — Чонгук встал во весь рост, почти касаясь головой потолка каюты, — тебя осмотрит мой личный лекарь. Он знает, как лечить подобные раны. На мой взгляд, всё достаточно серьезно. Твоя кожа… она не готова к такой жизни. Тэхён замер, застегивая пряжку на плече. Слово «серьезно» из уст такого человека, как Чонгук, звучало страшнее, чем любая угроза. Он поднял глаза на мужа — тот стоял у двери, заложив руки за спину, и казался незыблемым, как скала. — Мой господин… — голос Тэхёна всё еще дрожал. — Как долго… как долго нам быть в пути? До вашего дома далеко? Чонгук посмотрел на него сверху вниз. В тусклом свете лампы его лицо казалось высеченным из камня, и только живой блеск в глазах выдавал его мысли. — До берегов Севера пять дней пути, если море будет благосклонно, — ответил он. — Четыре ночи ты проведешь в этой каюте. Я запрещаю тебе выходить на палубу без моего приказа. Твоя задача сейчас — зажить. Он сделал шаг к двери, но остановился, словно что-то вспомнив. — Море — суровый хозяин, Тэхён. Оно не прощает слабости, но ценит выносливость. Постарайся доказать мне, что я не зря привез тебя на свой берег. Дверь закрылась с тяжелым стуком, и Тэхён остался один под мерный скрип драккара. Пять дней. Пять дней в этой тесной каюте, наедине с мыслями о том, что его ждет в стране вечного льда, где он будет чужаком с клеймом на шее и ранами, которые нанес ему его собственный король. После ухода Чонгука Тэхён остался один в звенящей пустоте каюты. Он осторожно лег на койку, боясь лишний раз пошевелить бедрами, и укрылся тяжелыми шкурами. Лекарство, данное альфой, поначалу притупило боль, и изможденный омега провалился в тяжелый, тревожный сон.

***

Среди ночи Тэхён резко проснулся. Сон сорвало, словно сорванный ветром парус. Драккар сильно качало на волнах, и каждый удар судна о воду отзывался внутри него вспышкой невыносимой боли. Травяной отвар перестал действовать, и теперь воспаленные ткани горели так, будто в раны насыпали раскаленной соли. Его начало трясти. Сначала от холода, пробирающегося сквозь щели, а затем от внутреннего, лихорадочного жара. Кровь в жилах словно превратилась в кипяток. Тэхён метался по узкой койке, запутываясь в шкурах, его губы пересохли и треснули, а лоб покрылся крупными каплями холодного пота. — Воды… — прошептал он, пытаясь дотянуться до кувшина, но рука бессильно упала. Жар затуманивал рассудок. Ему мерещились черные паруса, холодные глаза Чонгука и кровь, бесконечная кровь на белом шелке. Инфекция, начавшаяся из-за серьезных повреждений, быстро захватывала его ослабленный организм.

***

Когда первые серые лучи зимнего солнца пробились в каюту, дверь приоткрылась. Вошел молодой слуга-бета, неся поднос с миской горячей каши и куском черствого хлеба. — Ваша милость, пора завтракать, — негромко произнес он, не поднимая глаз. — Господин приказал… Не дождавшись ответа, слуга подошел ближе и замер. Тэхён лежал, откинув голову назад, его лицо пылало неестественным румянцем, а дыхание было прерывистым и хриплым. Шкуры были сбиты, обнажая бескровные, дрожащие пальцы омеги, которые судорожно сжимали край простыни. Слуга поставил поднос на пол и коснулся лба Тэхёна. Он тут же отдернул руку — кожа принца была обжигающе горячей. — О боги… — выдохнул парень. Он увидел, что повязка, которую накладывал Чонгук, потемнела, а Тэхён даже не реагировал на его голос, лишь тихо и жалобно стонал в беспамятстве. Слуга, осознав, что омега находится на грани лихорадочного шока, пулей выскочил из каюты. Чонгук стоял у штурвала, отдавая указания рулевому, когда запыхавшийся слуга подбежал к нему, едва не сбив с ног одного из воинов. — Мой король! — выкрикнул он, падая на колени. — Принц… принц Тэхён! У него жар, он совсем плох! Он не приходит в себя! Лицо Чонгука в мгновение ока стало белее морской пены. Он не произнес ни слова, лишь оттолкнул слугу с пути и, перепрыгивая через ступени, бросился вниз, в трюм, где в тесной каюте умирал его «фарфоровый» супруг. Дверь каюты с грохотом ударилась о переборку. Чонгук влетел внутрь, и его сердце, привыкшее к ритму битвы, пропустило удар при виде неподвижного, пылающего в лихорадке тела. — Тэхён! — рыкнул он, оказываясь подле койки в одно мгновение. Он коснулся лица омеги, и жар, исходивший от кожи, обжег его ладонь. Тэхён не открыл глаз, лишь его ресницы мелко дрожали, а из приоткрытых губ вырывался рваный, свистящий вздох. Чонгук не стал медлить. Он резким движением откинул тяжелые шкуры и, подхватив хрупкое тело на руки, прижал его к своей груди. Тэхён был пугающе легким, словно в нем не осталось жизни. Чонгук пронес его через узкий коридор в свои личные покои — просторную каюту на корме, где стояла широкая кровать и пахло кожей и старым вином. Уложив его на свои черные меха, он обернулся к замершему в дверях слуге. — Воды! Лед, чистые ткани и настойку мака! Живо! — его голос гремел так, что задрожали кубки на столе. — И если кто-то посмеет войти без моего приказа — лишится головы. Когда слуга, дрожа от страха, оставил всё необходимое и исчез, Чонгук запер дверь на засов. Он остался наедине со своим умирающим сокровищем. Его руки, которыми он душил врагов, теперь осторожно потянулись к завязкам туники Тэхёна. Он стянул с него одежду, обнажая бледное, покрытое испариной тело. Чонгук снова развел его ноги, и его лицо исказилось от мрачного гнева на самого себя. Воспаление стало еще сильнее; кожа вокруг повреждений припухла и приобрела багровый оттенок. Израненное нутро омеги буквально кричало о боли, которую тот пытался скрыть. — Глупый... — хрипло прошептал Чонгук, беря прохладную влажную ткань. — Зачем ты молчал? Он начал обтирать пылающее тело Тэхёна, стараясь сбить температуру. Вода быстро становилась теплой от жара кожи омеги. Закончив с интимным осмотром и промыванием ран, Чонгук наложил новую повязку с целебными травами. Затем, повинуясь инстинкту собственника, он натянул тяжелое меховое покрывало до самого подбородка Тэхёна, тщательно подоткнув края. Ни один человек на этом корабле — ни лекарь, ни гвардеец — не должен был видеть его мужа в таком состоянии. Его уязвимость, его нагота и его раны теперь принадлежали только королю Севера. Чонгук сел на край кровати, не выпуская горячую руку Тэхёна из своей. Он смотрел на него, и в его душе шторм был сильнее, чем за бортом. Он осознал, что этот «фарфоровый» мальчик оказался гораздо прочнее духом, чем любой из его воинов, раз смог терпеть такую боль в тишине. Свечи в каюте догорели почти до основания, когда Тэхён, издав слабый, похожий на стон вздох, приоткрыл веки. Потолок каюты медленно плыл перед глазами, а сознание возвращалось неохотно, словно пробиваясь сквозь слой вязкого ила. Первое, что он почувствовал — это тяжесть чужого взгляда. Повернув голову, он увидел Чонгука. Король Севера сидел в кресле у самого изголовья, подперев голову рукой. Его глаза были красными от бессонной ночи, а на скулах играли желваки. — Воды… — голос Тэхёна был настолько сухим и тихим, что больше напоминал шелест опавшей листвы. Чонгук мгновенно среагировал. Он поднес кубок к губам омеги, придерживая его за затылок своей огромной ладонью. Тэхён сделал несколько жадных глотков, но как только живительная влага коснулась горла, тело прошила новая судорога. Он резко дернулся, выгнувшись на мехах, и кубок едва не выпал из рук альфы. Его снова начало трясти. Но это был не холод лихорадки — это была чистая, концентрированная боль, которая волнами расходилась от низа живота по всему позвоночнику. Тэхён зажмурился, впиваясь пальцами в черную шкуру покрывала, и из его груди вырвался надрывный, скулящий звук. Чонгук поставил кубок на стол и навис над ним, его лицо исказилось от беспокойства, смешанного с суровостью. — Что? — его голос прозвучал резко, почти как приказ. — Где болит? Тэхён, отвечай мне! Омега попытался сжаться в комок, но это только усилило муку. Он тяжело дышал, ловя ртом воздух, а на его лбу снова выступила холодная испарина. Он не решался сказать. Стыд всё еще был сильнее боли, даже сейчас, когда он едва держался на грани обморока. — Говори! — Чонгук схватил его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Что не так? Снова... там? Тэхён, всхлипнув, едва заметно кивнул. Его губы дрожали, а взгляд бегал по комнате, не в силах остановиться на муже. — Там… очень сильно… — прошептал он, едва касаясь ладонью живота под мехом. — Словно калёное железо… Мой господин, я не могу… оно не проходит. Чонгук выругался сквозь зубы. Он понял, что обычной промывки раны недостаточно — воспаление ушло вглубь. Его ладонь легла на живот Тэхёна, и он почувствовал, насколько там напряжены мышцы, словно натянутая тетива. — Потерпи, — выдохнул Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на горечь. — Скоро мы будем на месте. Я больше не трону тебя, пока ты не заживешь полностью. Клянусь своим именем. Чонгук понял, что никакие настойки не заменят сейчас живого тепла. Видя, как Тэхён заходится в беззвучном плаче, содрогаясь от каждой вспышки боли, он медленно снял свои тяжелые сапоги и верхнюю одежду. Кровать прогнулась под его весом, когда он осторожно забрался под меховое покрывало. — Иди сюда, — не терпящим возражений тоном произнес он. Он подтянул Тэхёна к себе, укладывая его спиной к своей груди, так, чтобы омега оказался полностью в коконе его тела. Чонгук был горячим, как раскаленный очаг, и этот жар начал медленно просачиваться сквозь тонкую кожу Тэхёна, унимая озноб. Но самое главное произошло мгновением позже. Большая, тяжелая ладонь Чонгука, покрытая шрамами от меча, осторожно скользнула под ткань сорочки и легла на самый низ живота Тэхёна — там, где под кожей пульсировал воспаленный очаг боли. Омега сначала вздрогнул и попытался отстраниться, инстинктивно ожидая удара или новой боли, но Чонгук прижал его крепче, не давая пошевелиться. — Тише, — прохрипел он в затылок Тэхёна. — Я не причиню тебе вреда. Лежи смирно. Чонгук начал медленно, едва ощутимо поглаживать живот омеги круговыми движениями. Его ладонь была такой огромной, что закрывала почти всю болезненную область. Удивительно, но это простое движение, лишенное всякой похоти, начало приносить облегчение. Жар ладони альфы словно вытягивал внутреннее воспаление, заставляя мышцы, сжатые в судороге, постепенно расслабляться. Тэхён почувствовал, как его дыхание выравнивается. Впервые за долгое время он перестал бороться со своим телом. Ритмичные поглаживания убаюкивали, а запах Чонгука — мощный, доминантный, но теперь странно защищающий — окутывал его, даря ложное, но такое необходимое чувство безопасности. — Больше не молчи, — тихо пробормотал Чонгук, чувствуя, как Тэхён обмяк в его руках. — Если я причиняю тебе боль, ты должен говорить. Море не любит тех, кто таит обиды и раны внутри. Тэхён ничего не ответил — силы окончательно покинули его. Под мерное поглаживание руки своего мужа и тихий скрип палубы он начал погружаться в глубокий, целительный сон, в котором не было ни черных парусов, ни крови — только тепло, исходящее от человека, которого он еще вчера считал своим палачом. Ночь превратилась в бесконечное сражение за жизнь, которое Чонгук вел в четырех стенах своей каюты. Тепло, принесшее временное облегчение, вскоре обернулось новой бедой: воспаление, запертое внутри хрупкого тела, вспыхнуло с новой силой. Ближе к полуночи Тэхён начал метаться. Жар вернулся, и на этот раз он был настолько сильным, что кожа омеги казалась прозрачной, сквозь нее отчетливо просвечивали синеватые жилки. Его сознание окончательно помутилось; он шептал имена людей, которых Чонгук не знал, и звал мать на своем родном языке. Чонгук не смыкал глаз. Каждый раз, когда Тэхён начинал стонать от судорог, альфа поднимался. Он снова и снова смачивал ткани в ледяной воде, обтирая лицо, грудь и горящие бедра мужа. Он видел, как припухлость внизу живота стала твердой, а кожа там натянулась и покраснела — верный признак того, что инфекция не желает отступать. — Потерпи, — рычал Чонгук, скорее себе, чем ему, с силой выжимая тряпку. — Только не смей умирать на моем корабле. Слышишь? Сбив пламя лихорадки до терпимого уровня, он снова ложился рядом, накрывая их обоих шкурами. Он понимал: времени почти не осталось. Тэхён угасал на глазах, его организм, не привыкший к северным лишениям и такой грубой силе, сдавался. Чонгук лежал в темноте, слушая свист ветра в снастях, и его рука снова находила горячий живот омеги. Он чувствовал, как под его ладонью жизнь Тэхёна бьется рваным, слабым ритмом. Альфа понимал, что ситуация критическая. На Севере от такой «родильной горячки» или воспаления после первой ночи омеги порой сгорали за считанные дни. «Еще одни сутки», — билась мысль в его голове. — «Всего один рассвет и один закат. Продержись, маленький принц. Если ты выживешь, я клянусь, что больше никогда не недооценю твою хрупкость». Весь остаток ночи Чонгук провел в полузабытьи, чутко реагируя на каждый всхлип. Он делился своим здоровьем, своей неисчерпаемой энергией, буквально вытягивая Тэхёна из лап смерти своим теплом. К утру жар немного спал, оставив омегу бледным и изможденным, но живым. Когда за дверью послышались крики матросов, возвещающие о начале последнего дня пути, Чонгук крепче прижал к себе спящего мужа. Впереди были самые длинные двадцать четыре часа в его жизни. Когда серый свет рассвета просочился в каюту, Чонгук осторожно убрал руку с живота Тэхёна. Омега забылся тяжелым, неглубоким сном, его лицо осунулось, а под глазами залегли глубокие тени. Альфа поднялся, чувствуя во всем теле тяжесть — не от усталости, а от гнетущей ответственности за жизнь, которая теперь буквально висела на волоске. Он быстро оделся, набросил на плечи тяжелый меховой плащ и в последний раз взглянул на Тэхёна, прежде чем выйти.

***

Как только Чонгук вышел из каюты, на него обрушился ледяной морской воздух и шум оживающего корабля. Его воины, привыкшие видеть своего короля невозмутимым, невольно расступались: вид у Чонгука был свирепый, глаза горели от недосыпа, а челюсти были плотно сжаты. — Рулевой! — его голос прорезал утренний туман, как удар хлыста. — Если мы не войдем в порт до захода солнца, я лично скормлю тебя рыбам. Выжать из парусов всё, что можно! Он отдал череду быстрых, жестких приказов о подготовке к швартовке, требуя максимальной скорости. Его воля гнала драккар вперед, словно он сам пытался подтолкнуть судно сквозь волны. Окончив с делами на палубе, он выцепил взглядом того самого молодого слугу-бету. — Ты, — Чонгук подошел к нему вплотную, возвышаясь над парнем темной горой. — Иди на камбуз. Приготовь крепкий мясной бульон. Самый лучший, какой только сможешь. Принеси его в мою каюту. Слуга кивнул, собираясь бежать, но рука Чонгука легла ему на плечо, заставляя замереть. — И слушай меня внимательно. Ты должен накормить моего мужа. По ложке, если придется. Он не ел с тех пор, как мы покинули тот берег, а лихорадка выпила из него все силы. Если он откажется — уговаривай. Если вырвет — жди и пробуй снова. Ты отвечаешь за то, чтобы в нем была хоть какая-то энергия, когда мы сойдем на сушу. Понял? — Да, мой король! Всё исполню! — пролепетал слуга и бросился выполнять приказ.

***

Чонгук вернулся в покои как раз в тот момент, когда слуга принес дымящуюся миску. Запах наваристого бульона заполнил комнату. Тэхён приоткрыл глаза, чувствуя, как от одного запаха еды его начинает подташнивать, но взгляд Чонгука, стоящего в дверях, был непреклонен. — Ешь, Тэхён, — коротко бросил альфа. — У тебя нет права на слабость. До дома осталось меньше суток. Мне нужно, чтобы ты дожил до встречи с лекарем. Слуга дрожащими руками поднес ложку к губам омеги. Тэхён, глядя в спину уходящему обратно на палубу Чонгуку, послушно открыл рот. Каждый глоток давался с трудом, боль внизу живота всё еще пульсировала, но тепло бульона начало медленно растекаться по его продрогшему телу. Чонгук же, стоя на носу корабля и глядя на приближающиеся заснеженные пики скал, знал: это будут самые долгие часы в его жизни. Слуга осторожно присел на край кровати, стараясь не тревожить измученное тело омеги. Запах наваристого, жирного бульона, который обычно казался бы аппетитным, для Тэхёна сейчас был подобен густому, удушливому облаку. — Ваша милость, пожалуйста, хотя бы глоток, — тихо прошептал бета, поднося ложку. Тэхён едва разомкнул пересохшие губы. Как только первая порция горячей жидкости коснулась языка, желудок, пустовавший несколько дней и измученный лихорадкой, мгновенно отозвался резким, спазматическим толчком. Тэхён судорожно сглотнул, его лицо, и без того бледное, приобрело зеленоватый оттенок. Он резко зажал рот ладонью, а его плечи мелко задрожали от рвотного позыва. — Нет… не могу… — выдохнул он, когда спазм немного отпустил. — Король убьет меня, если вы не поедите, — в голосе слуги звучало отчаяние. — Пожалуйста, еще одну. Совсем чуть-чуть. Тэхён вспомнил тяжелый, властный взгляд Чонгука и то, как тот всю ночь согревал его своим теплом. Это воспоминание придало ему странных, горьких сил. Он не хотел разочаровывать своего хозяина, не хотел снова видеть ту смесь гнева и жалости в его глазах. Он сделал еще один глоток. Затем еще один. С каждым разом сдерживать тошноту становилось всё труднее. Тэхён сидел, вцепившись пальцами в мех покрывала так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё протестовало: воспаление внизу живота словно отравляло весь организм, превращая простую пищу в яд. На пятой ложке тело окончательно взбунтовалось. Горло сдавило очередным резким спазмом, и Тэхён был вынужден отвернуться, задыхаясь в беззвучном позыве. Слезы брызнули из его глаз, стекая по впалым щекам. — Всё… хватит… — прохрипел он, бессильно откидываясь на подушки и отталкивая руку слуги. — Если я съем еще хоть каплю… меня вывернет прямо здесь. Унеси это. Пожалуйста. Его мутило так сильно, что даже приглушенный свет лампы казался слишком ярким и болезненным. Тэхён закрыл глаза, пытаясь дышать ровно и глубоко, чтобы удержать те крохи бульона, которые всё же попали внутрь. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным. Ему казалось, что он подвел Чонгука, не сумев выполнить даже такой простой приказ, но бороться с собственной плотью у него больше не было сил. Слуга, видя, что омега находится на грани обморока, не решился настаивать дальше. Он быстро прикрыл миску и с тихим вздохом покинул каюту, оставив Тэхёна в полумраке, где тот снова остался один на один со своей болью и подступающей тьмой. Слуга вышел на палубу, прижимая поднос к груди так, словно тот был сделан из хрупкого стекла. Ветер тут же ударил в лицо, заставляя парня поежиться, но страх перед королем был сильнее любого холода. Чонгук стоял у правого борта, вглядываясь в серую дымку горизонта. Его мощная фигура казалась частью самого корабля — непоколебимая и мрачная. Заслышав шаги, он не обернулся, но его голос прозвучал отчетливо и резко: — Сколько? Слуга сглотнул, подходя ближе. Он боялся поднять глаза на широкую спину альфы. — Пять ложек, мой король, — голос беты дрогнул. — Я старался… Клянусь, я уговаривал его, как мог. Но его милость… у него сильные рвотные позывы. Его трясло так, что я побоялся продолжать. Чонгук медленно развернулся. Его взгляд упал на миску, которая была почти полной. Внутри альфы закипала смесь глухого раздражения и холодного, липкого беспокойства. Пять ложек — это было ничто для организма, сгорающего в лихорадке. Это было свидетельством того, что тело Тэхёна отторгает саму жизнь. — Пять ложек? — переспросил Чонгук угрожающе тихо. — Он очень старался, господин! — поспешно добавил слуга, отступая на шаг. — Он сдерживался до последнего, у него слезы из глаз катились, лишь бы не расстроить вас. Но в конце он совсем побледнел… Сказал, что больше не вынесет. Чонгук стиснул кулаки так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Мысль о том, что Тэхён плакал, пытаясь выполнить его приказ через силу и боль, отозвалась в груди альфы странным, тянущим чувством. Он не привык к такой покорности, которая граничит с самопожертвованием. — Уходи, — коротко бросил он, отворачиваясь к морю. — Оставь его в покое. До берега он больше не съест ни крошки. Слуга, не веря своему счастью, что отделался так легко, поклонился и поспешил скрыться в трюме. Чонгук остался один. Он понимал: пять ложек бульона не спасут омегу. Теперь всё зависело только от скорости корабля и мастерства лекаря, который ждал их в столице. Он посмотрел на паруса, надутые яростным северным ветром. — Быстрее, — прошептал он, обращаясь к морю. — Только донеси его живым до моего берега.