«Фарфор в объятиях стали»

      Разлука была неизбежной, как наступление зимы. Когда армия Юга пересекла пограничную реку, Чонгук больше не мог медлить. Последнее утро перед его уходом навсегда врезалось в память Тэхёна: холодный туман, лязг доспехов во дворе и тяжелый, почти отчаянный поцелуй мужа, который никак не мог выпустить его из объятий. — Три месяца, Тэхён. Только продержись три месяца, — шептал Чонгук, прижимаясь лицом к его округлившемуся животу. — Я выжгу их легионы и вернусь до того, как наш сын решит увидеть свет.       Но боги Севера были капризны. Чонгук ушел, и замок погрузился в тревожное ожидание. Письма с фронта приходили редко, принося вести о затяжных боях в заснеженных ущельях. Прошло три месяца, затем начался четвертый. Подходил к концу август — время, которое предсказал лекарь. Северное лето уже клонилось к закату, окрашивая леса в золото и багрянец, а горизонт по-прежнему был пуст — лишь серое небо и бесконечный снег на вершинах гор.       Тэхён проснулся на рассвете от странного чувства. Это не была привычная ноющая боль в пояснице, к которой он привык за последние недели. Это было ощущение резкой, пугающей легкости, сменившейся влажным теплом. Он замер, боясь пошевелиться. Сердце забилось где-то в горле. Осторожно откинув тяжелое меховое одеяло, Тэхён увидел, что простыни под ним насквозь промокли. — О боги... — выдохнул он, и в этот момент его тело прошила первая, еще слабая, но отчетливая схватка.       Это не было похоже на тренировочные толчки. Это была стихийная сила, исходящая из самого нутра, заставившая его судорожно вцепиться в резное изголовье кровати. Конец лета пришел, принеся с собой время жатвы. — Чимин! — закричал Тэхён, но голос сорвался на хрип. — Чимин, скорее! Дверь распахнулась почти мгновенно. Чимин, который в последнее время спал в соседней комнате на узкой кушетке, вбежал, на ходу завязывая пояс халата. Вид промокшей постели и бледного, тяжело дышащего Тэхёна заставил его на секунду оцепенеть, но он тут же взял себя в руки. — Воды... — прошептал Тэхён, глядя на друга широко распахнутыми глазами. — Чимин-и, началось. А Чонгука нет. Его всё еще нет! Чимин бросился к кровати, подхватывая Тэхёна под спину. — Тише, господин, дышите. Я здесь. Эрик уже в замке, я сейчас же пошлю за ним. Тэхён снова вскрикнул, когда вторая схватка, гораздо мощнее первой, скрутила его тело. Он почувствовал, как ребенок внутри начал свое неумолимое движение. Это было страшно — оказаться на пороге самого важного события в жизни без той единственной опоры, которая обещала быть рядом. — Он обещал... — простонал Тэхён, прижимаясь лбом к плечу Чимина. — Он обещал вернуться вовремя! — Он вернется, — твердо ответил Чимин, хотя в его собственных глазах мелькнула тревога. — А пока я буду вашей силой. Мы справимся, слышите? Малыш не будет ждать конца войны.       В замке засуетились слуги, послышались быстрые шаги лекаря, а Тэхён, сжимая руку Чимина до белых костяшек, понял: эта битва будет не менее кровавой, чем та, что вел сейчас его муж на границе. И в этой битве он был главным воином. В замке время замедлилось, превратившись в тягучее ожидание, наполненное болью и паром, в то время как на границе оно летело в бешеном ритме стали и крови.       Тэхёна перевели в специальную комнату, где жарко пылал камин, а воздух был пропитан запахом сушеной лаванды и спирта. Эрик, засучив рукава, проверял чистоту льняных полотенец, его лицо было сосредоточенным и строгим. Тэхён полулежал на высокой постели, его пальцы до побелевших костяшек вцепились в ладонь Чимина. Каждая новая схватка была мощнее предыдущей, она накатывала подобно шторму, вырывая из груди омеги сдавленные стоны. — Дышите, Тэхён-и, глубже, — шептал Чимин, другой рукой вытирая холодный пот со лба друга. — Не боритесь с болью, примите её. Она ведет вашего сына к свету. — Я не могу... — Тэхён выгнулся, когда очередной спазм скрутил его внутренности. — Чимин, мне страшно. Я чувствую, как он... он рвется наружу. А Чонгук... где он?! — Он рядом, здесь, — Чимин прижал ладонь Тэхёна к его собственному сердцу. — Его кровь в вас обоих. Вы не одни. Эрик подошел ближе, его голос звучал как скала: — Ваше Величество, вы — омега северного короля. В вас достаточно силы, чтобы выдержать это. Соберитесь. Жатва началась, и вы должны довести её до конца.

***

      В это же мгновение, за сотни лиг от замка, Чонгук верхом на своем вороном коне врезался в ряды южных легионеров. Его доспехи были покрыты грязью и кровью, а меч превратился в продолжение его ярости. Внезапно, посреди лязга стали и криков умирающих, Чонгук замер на долю секунды. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отзываясь на далекий, неслышный зов. Он почувствовал это кожей, каждой каплей своей крови — Тэхён. Его омега страдал. Его омега сражался за жизнь их ребенка. — К ПОБЕДЕ! — взревел Чонгук так, что враги в ужасе попятились.       Он больше не командовал осторожно. В нем проснулся зверь, который чувствовал, что его гнездо в опасности. Чонгук рубил направо и налево, прорывая стройную фалангу южан. Его гвардейцы, видя безумство своего короля, с яростным криком бросились вслед за ним. — Мой король, строй врага дрогнул! — прокричал его военачальник. — Растоптать их! — Чонгук не оборачивался. — Мы должны закончить это до захода солнца! Я должен быть в замке! Он сражался так, словно каждый взмах его меча сокращал расстояние между ним и спальней Тэхёна. Он чувствовал каждую схватку своего мужа через невидимую связь, и эта боль давала ему силы сокрушать врагов одного за другим.       Пока Тэхён в замке сжимал простыни, отдавая все силы последним толчкам, Чонгук на поле боя наносил последний, сокрушительный удар по армии тестя. Две битвы — одна за жизнь, другая за мир — достигли своего апогея одновременно. — Еще один раз, Тэхён! — приказал Эрик, и его голос перекрыл шум ветра за окном. — Сейчас! Стены лазарета казались Тэхёну то слишком узкими, то бесконечно далекими. Воздух стал густым от пара и запаха трав, но ему всё равно не хватало кислорода. Каждая схватка теперь была не просто болью — это была раскаленная лава, которая медленно разрывала его тело изнутри, лишая воли и голоса. — Я больше не... не смогу... — Тэхён откинул голову, его лицо было мокрым от слез и пота, а волосы прилипли ко лбу. Губы омеги были искусаны в кровь, чтобы сдерживать крики, которые могли напугать слуг за дверью. — Сможете! — голос Эрика гремел над ним, не давая провалиться в спасительное забытье. — Смотрите на меня, Тэхён! Если вы сдадитесь сейчас, он застрянет. Вы — его единственный путь. Дышите!       Очередной приступ боли был настолько мощным, что Тэхён выгнулся дугой, его пальцы вонзились в ладонь Чимина так сильно, что у того посинели ногти. Но Чимин даже не поморщился. Он прижимал к губам Тэхёна влажную ткань, смачивая пересохший рот. — Тэхён-и, вспомни Чонгука, — шептал Чимин, склонившись к самому уху омеги. — Вспомни, как он обнимал тебя в ту ночь. Он сражается там, чтобы этот ребенок рос в мире. Ты должен сражаться здесь. Еще один рывок, мой милый... еще один.       Тело Тэхёна дрожало от нечеловеческого напряжения. Он чувствовал, как кости таза, казалось, расходятся с сухим треском, а живот стал твердым, как северный гранит. Когда Эрик скомандовал тужиться, Тэхён вложил в это движение всё, что у него осталось: всю свою любовь к Чонгуку, всю ненависть к войне и всё желание защитить жизнь, которая так неистово рвалась наружу. — А-а-а-х! — этот крик уже не был криком боли. Это был первобытный рык существа, дарующего жизнь.       Тэхён видел, как перед глазами плывут красные пятна, как Чимин что-то кричит, подбадривая его, но звук доносился словно из-под толщи воды. Сознание балансировало на грани обморока, но каждый раз, когда он готов был отключиться, внутри вспыхивал образ Чонгука — его теплые руки, его обещание вернуться. — Я вижу головку! — голос Эрика сорвался на триумфальный возглас. — Еще один раз,       Тэхён! Соберите всё мужество, что в вас есть! Сейчас!       Тэхён набрал в легкие воздуха, который, казалось, обжигал гортань. Он не просто тужился — он выталкивал свою душу вместе с этим ребенком. Боль достигла своего пика, ослепляя, стирая реальность, превращаясь в чистый белый свет. И вдруг... наступила тишина. Ощущение невыносимого давления сменилось резким, почти пугающим облегчением, как будто из груди вынули огромный камень. Тэхён бессильно рухнул на подушки, его сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. Он не слышал ничего, кроме собственного хриплого дыхания, пока тишину комнаты не прорезал новый звук. Тонкий, требовательный и невероятно сильный крик. — Мальчик... — выдохнул Эрик, и в его суровых глазах блеснули слезы. — Настоящий альфа. Посмотрите на него, Ваше Величество.       Тэхён с трудом приоткрыл глаза. Чимин, плача от радости, поддерживал его голову. Через мгновение Эрик положил на грудь Тэхёна маленький, теплый и скользкий сверток. Омега почувствовал кожей это крошечное, бешено бьющееся сердце. — Мой... мой маленький волчонок, — прошептал Тэхён, из последних сил обнимая сына.       В этот самый миг во дворе замка раздался нечеловеческий крик сотен голосов, а следом — грохот копыт по подъемному мосту. Двери в коридоре распахнулись с такой силой, что ударились о камень стен. В комнату ворвался холодный воздух, запах гари и свежей крови. На пороге стоял Чонгук. Его плащ был разорван, лицо забрызгано темными каплями, а глаза горели лихорадочным огнем. Он замер, глядя на Тэхёна, на окровавленные простыни и на маленький копошащийся сверток на груди омеги.       Меч выпал из его ослабевших рук, со звоном ударившись о пол. Чонгук упал на колени прямо у порога, не в силах сделать больше ни шага от переполнявшего его чувства. Чонгук стоял посреди коридора, тяжело дыша, его грудь вздымалась под изрубленным доспехом. Он все еще сжимал кулаки, а перед глазами плыли кровавые искры недавнего боя, смешиваясь с образом бледного, но живого Тэхёна. Он порывался сделать шаг обратно, к двери, за которой только что услышал первый крик своего сына, но Чимин преградил ему путь.       Маленький омега, обычно такой тихий, сейчас стоял перед королем, уперев руки в бока, и в его глазах не было ни капли страха перед разгневанным воином. — Ни шагом дальше, мой король! — голос Чимина прозвучал как щелчок бича. — Вы посмотрите на себя! Вы пропитаны гарью, чужой кровью и дорожной пылью. Тэхён отдал все силы, чтобы подарить жизнь этому ребенку, и сейчас они оба слабы, как подснежники в мороз. Любая зараза, которую вы принесли с поля боя, может стать для них роковой. Чонгук замер, глядя на свои почерневшие от запекшейся крови руки. Осознание реальности медленно протрезвляло его. — Я просто… я должен был увидеть его, — прохрипел Чонгук, и его голос дрогнул от невыносимого сочетания триумфа и нежности. — Вы увидите его через час, когда отмоетесь от этой войны! — Чимин развернулся к притихшим в коридоре слугам и выкрикнул: — Живо! Подготовьте баню для Его Величества! Самую горячую воду, много мыла и чистые одежды! И пусть лекарь осмотрит раны короля, пока он будет мыться. Чимин снова повернулся к Чонгуку и уже мягче положил руку на его забрызганный грязью наплечник. — Послушайте меня, Чонгук. Стерильность сейчас — это их единственная защита. Младенец еще не знает нашего холода и нашей грязи. Идите. Тэхён никуда не уйдет, он сейчас спит беспробудным сном, а ваш сын под присмотром Эрика. Станьте снова тем Чонгуком, которого полюбил Тэхён, а не тем зверем, который только что вернулся с границы. Король закрыл глаза, делая глубокий вдох, и наконец опустил плечи. Гнев и лихорадка боя окончательно отступили. — Ты прав, Чимин-и. Спасибо, что не пустил меня, — глухо ответил Чонгук. Он развернулся и тяжелыми шагами направился в сторону купален, на ходу срывая с себя порванный плащ. Каждое движение причиняло боль — только сейчас он начал чувствовать свои собственные раны, но они были ничем по сравнению с тем облегчением, которое затопило его душу.

***

      Воздух в королевских покоях был пропитан запахом чистого льна и едва уловимым ароматом сосновой смолы, горевшей в камине. Тэхёна, укутанного в мягчайшие кашемировые шали, перенесли на их огромную кровать. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но на губах блуждала слабая, умиротворенная улыбка — он спал тем глубоким, целебным сном, который приходит только после великих битв.       Дверь тихо скрипнула. Чонгук вошел почти бесшумно. От него больше не пахло смертью и железом; теперь он принес с собой аромат чистоты, свежести и тепла бани. На нем была простая белая рубаха с расстегнутым воротом, а волосы, еще влажные, темными прядями падали на лоб. Он выглядел не как завоеватель, а как человек, который наконец-то вернулся домой из долгого изгнания.       Эрик, стоявший у колыбели, обернулся и коротким кивком поприветствовал короля. В руках лекаря был небольшой сверток из белого меха. — Мой король, — прошептал старик, осторожно подходя к Чонгуку. — Жатва окончена. И она была щедрой.       Лекарь, не дожидаясь просьбы, бережно переложил младенца в руки Чонгука.       Король замер. Его руки, привыкшие к тяжести двуручного меча и уздечке рвущегося в бой коня, казались ему самому сейчас огромными и неуклюжими. Он боялся даже вздохнуть, чувствуя этот невероятно малый вес. Сверток был теплым, почти горячим, и от него исходил тот самый ни с чем не сравнимый запах новорожденного — молока, чистоты и самой жизни. Крошечное личико сморщилось во сне. Маленький носик, точь-в-точь как у Тэхёна, забавно дернулся. Чонгук смотрел на него, и в его груди что-то окончательно надломилось. Весь тот лед, который он копил годами, вся суровость северного правителя растаяли в одно мгновение. — Здравствуй, маленький волк, — едва слышно прошептал Чонгук.       Он осторожно коснулся кончиком пальца крошечной ладошки, и младенец, словно почувствовав силу отца, инстинктивно обхватил его палец своими маленькими, цепкими пальчиками. Чонгук сглотнул ком, подступивший к горлу.       Он поднял взгляд на Тэхёна. Омега зашевелился во сне, почувствовав присутствие мужа. Тэхён медленно приоткрыл глаза, еще подернутые дымкой усталости, и увидел эту картину: своего могучего, грозного короля, который стоял посреди комнаты и с нескрываемым благоговением баюкал их сына. — Ты пришел... — выдохнул Тэхён, и в этом коротком предложении было всё: и облегчение, и любовь, и бесконечное счастье. Чонгук подошел к кровати и сел на край, стараясь не потревожить Тэхёна. Он склонился к нему, одной рукой прижимая к себе сына, а другой осторожно накрывая ладонь мужа. — Я здесь, Тэхён-и. Я больше никогда не оставлю вас одних. Тишина покоев была нарушена внезапно. Крошечный сверток в руках Чонгука зашевелился, личико младенца забавно сморщилось, и из маленького ротика вырвался первый, по-настоящему требовательный крик. Этот звук, резкий и полный жизни, заставил сердце короля пуститься вскачь. — Он проголодался, — тихо произнес Эрик, подходя ближе. — Первая трапеза — самая важная. Она свяжет его с папой крепче любого заклинания.       Тэхён, еще слабый, попытался приподняться на подушках, его глаза светились материнским инстинктом. Чонгук бережно передал сына мужу, помогая омеге устроить ребенка на сгибе локтя. Тэхён прижал к себе теплое тельце, чувствуя, как внутри всё замирает от нежности, смешанной с легким страхом перед неизвестным.       Эрик достал из своего кожаного несессера тонкую серебряную иглу, предварительно подержав её над пламенем свечи. — Мой король, — лекарь обратился к Чонгуку с глубоким почтением, — тело омеги еще не до конца осознало, что пришло время кормить. Каналы у молодого папы узки. Прошу вашего позволения подготовить грудь Тэхёна. Нужно сделать крошечный укол, чтобы пробудить источник и пустить первое молозиво. Это облегчит ребенку его первый труд. Чонгук нахмурился, его защитный инстинкт вспыхнул при виде иглы, но он посмотрел на Тэхёна и, увидев его согласный кивок, медленно кивнул лекарю. — Делай, что должно, — приказал он, оставаясь рядом и сжимая руку Тэхёна, чтобы разделить с ним эту секундную боль.       Тэхён осторожно отодвинул край своей тонкой сорочки. Его грудь, налитая и тяжелая от прилившей крови, казалась мраморной в свете камина. Чонгук затаил дыхание, глядя на это священное зрелище.       Эрик действовал быстро и уверенно. Его пальцы, несмотря на возраст, были точными. Он едва ощутимо коснулся иглой нежного соска Тэхёна. Омега тихо охнул и вздрогнул, сильнее сжимая ладонь Чонгука, но почти сразу расслабился. Через мгновение на поверхности кожи проступила густая, золотистая капля — драгоценное молозиво, накопившее в себе всю силу и защиту, которую Тэхён взращивал эти девять месяцев. — Теперь, — прошептал Эрик, отступая назад. Тэхён поднес сына к груди. Младенец, почувствовав родной запах и тепло, мгновенно затих, инстинктивно ища источник жизни. Когда он наконец прильнул к Тэхёну, в комнате воцарилась священная тишина, нарушаемая лишь мерным, жадным причмокиванием. Тэхён откинул голову на плечо Чонгука, прикрыв глаза от нахлынувшего чувства полноты. — Смотри, Чонгук-и... — прошептал он, едва сдерживая слезы счастья. — Он пьет. Он действительно здесь.       Чонгук обнял их обоих, чувствуя, как в этот момент в его душе окончательно воцарился мир. Война за стенами замка была закончена, но эта тихая победа в их спальне была для него куда важнее всех завоеванных земель. Когда малыш, получив свои первые драгоценные капли, блаженно затих и обмяк на руках       Тэхёна, Эрик начал собирать свои инструменты. Он подошел к Чонгуку и жестом попросил его отойти на шаг к камину, чтобы не тревожить задремавшего омегу, но говорить так, чтобы слышали оба. — Мой король, — начал лекарь, и его голос звучал серьезно. — Роды были тяжелыми, и тело Тэхёна истощено. Сейчас молока в груди совсем мало — лишь то молозиво, что мы пробудили. Но наследнику нужно много сил, и просить еды он будет часто, едва ли не каждый час.       Чонгук внимательно слушал, его брови сошлись на переносице. Он готов был перевернуть весь мир, чтобы его семья ни в чем не нуждалась. — Что я должен сделать? — прямо спросил он. — Тэхёну нужен покой, но его телу нужен импульс, — Эрик посмотрел на Тэхёна, который с нежностью наблюдал за ними. — Кровь должна приливать к груди постоянно. Я даю вам важное поручение, сир. Несколько раз в день, и особенно перед кормлением, вы должны сами массировать грудь своего мужа. Тэхён густо покраснел, опуская взгляд на спящего сына, а Чонгук удивленно вскинул брови. — Ваши руки горячие, в них сила альфы, — продолжал Эрик, не обращая внимания на смущение супругов. — Мягкими, круговыми движениями вы должны разминать ткани, выгонять застой и помогать молоку спускаться к соскам. Это не только поможет кормить ребенка, но и снимет жар, который неизбежно придет через пару дней. Никто, кроме вас, не должен этого делать — только запах и тепло истинного альфы заставят природу омеги откликнуться в полную силу.       Чонгук перевел взгляд на Тэхёна. Его смущение быстро сменилось решимостью. Он понял, что это не просто прихоть лекаря, а способ делить с Тэхёном тяготы родительства, помогать ему физически. — Я понял тебя, Эрик, — глухо ответил Чонгук. — Я всё сделаю. Лекарь кивнул и, поклонившись, покинул покои, уводя с собой Чимина, чтобы дать семье долгожданное уединение. Когда дверь закрылась, Чонгук подошел к кровати. Тэхён робко взглянул на него, прижимая сорочку к груди. — Тебе не нужно стесняться меня, — мягко сказал Чонгук, присаживаясь рядом и накрывая своей большой ладонью колено мужа. — После всего, что мы прошли, это меньшее, что я могу сделать. Если лекарь говорит, что мои руки помогут тебе и нашему сыну... значит, я стану твоим лекарем сам.       Он осторожно потянулся к завязкам сорочки Тэхёна, и в его глазах было столько благоговения и заботы, что страх омеги окончательно растаял, уступая место глубокому доверию.       В покоях воцарилась интимная, почти сакральная тишина. Свет камина отбрасывал мягкие блики на стены, а за окном шелестел ночной ветер, подчеркивая уют их маленького убежища. Чонгук медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, развязал шелковые тесемки на сорочке Тэхёна, обнажая его грудь. Тэхён тихо выдохнул, прикрыв глаза. Его кожа после родов была необычайно чувствительной, а грудь — тяжелой и горячей.       Чонгук сначала согрел свои широкие ладони над пламенем свечи, а затем растер между ними каплю специального масла, которое оставил Эрик. Когда он впервые коснулся пальцами нежной кожи Тэхёна, омега невольно вздрогнул. Ладони короля были шершавыми от меча и поводьев, но сейчас они двигались с невероятной, почти ювелирной осторожностью. — Тебе больно? — шепотом спросил Чонгук, внимательно следя за каждым изменением в лице мужа. — Нет... — Тэхён покачал головой, чувствуя, как от тепла рук альфы по телу разливается истома. — Наоборот. Ощущение, будто тяжесть внутри начинает таять.       Чонгук начал делать медленные, круговые движения, как и советовал лекарь. Он аккуратно разминал ткани, двигаясь от основания к центру. Его пальцы, знавшие силу удара, теперь бережно выгоняли застой, помогая жизни течь свободнее. В этом жесте было столько преданности, что Тэхён почувствовал, как к горлу снова подступают слезы.       Чонгук смотрел на свою работу с полной сосредоточенностью. Он видел, как под его руками кожа Тэхёна розовеет, как уходит лишнее напряжение. Он чувствовал запах Тэхёна — теперь к привычному аромату добавился сладковатый, нежный запах молока, и этот микс сводил альфу с ума, пробуждая в нем самого древнего защитника. — Эрик прав, — негромко произнес Чонгук, чуть усиливая нажим, чтобы разогнать скопившийся жар. — Я чувствую, как под пальцами всё становится мягче. Ты такой сильный, Тэхён-и. Ты вынес войну, роды... теперь позволь мне взять хотя бы часть этой ноши на себя. Тэхён положил свою ладонь поверх руки Чонгука, помогая ему направлять движения. Их пальцы переплелись на фоне белой кожи. В этот момент между ними не было титулов — не было Короля и Принца, были только двое людей, создающих будущее для своего ребенка. Спустя десять минут такого массажа, Тэхён почувствовал резкое покалывание — прилив. На сосках снова выступили крошечные янтарные капли. — Кажется, получается, — улыбнулся омега, глядя на дело рук мужа.       В этот же миг в колыбели раздалось требовательное кряхтение, переходящее в тонкий писк. Малыш, словно почуяв запах еды, проснулся. Чонгук помог Тэхёну запахнуть сорочку ровно настолько, чтобы было удобно кормить, и сам подал ему сына. Когда ребенок прильнул к груди, он захватил её гораздо увереннее, чем в первый раз. Глотки стали слышнее, ритмичнее. — Смотри, как он жадно ест, — прошептал Чонгук, присаживаясь за спиной Тэхёна и обнимая его, чтобы омега мог полностью опереться на его мощную грудь. — Твои руки сотворили чудо, Чонгук-и. Теперь ему точно хватит сил. Рассвет над Северным замком в это утро был особенным. Небо, обычно затянутое свинцовыми тучами, окрасилось в ярко-золотой и багряный цвета, словно сама природа праздновала победу жизни над смертью.       Внизу, на главной площади, уже собрались сотни людей: воины в помятых доспехах, только что вернувшиеся с границ, горожане и слуги. Все они стояли в благовейной тишине, задрав головы к королевскому балкону. Слух о том, что Королева родила наследника в ту самую минуту, когда враг был повержен, разнесся по замку быстрее ветра.       Двери балкона распахнулись. Первым вышел Чонгук. На нем больше не было боевых доспехов — он облачился в черный бархатный камзол, отороченный мехом серебристого волка. Его лицо, чисто вымытое и суровое, светилось гордостью, которую невозможно было скрыть.       Следом за ним, поддерживаемый Чимином, вышел Тэхён. Он был еще слаб, и каждый шаг давался ему с трудом, но он отказался остаться в постели. Укутанный в белоснежную мантию, он держал на руках драгоценный сверток. Когда народ увидел своего омегу, живого и с ребенком на руках, над площадью пронесся вздох облегчения, сменившийся громогласным ликованием. Чонгук поднял руку, призывая к тишине. Гул мгновенно стих. — Люди Севера! — голос короля, усиленный каменными стенами замка, разнесся далеко за пределы площади. — Вчера мы не просто отстояли наши границы. Вчера мы обрели будущее! Юг пришел, чтобы забрать у нас свет, но вернулся ни с чем, ибо свет теперь здесь, в руках вашей Королевы! Чонгук подошел к Тэхёну и бережно взял сына из его рук. Он поднял младенца высоко над головой, подставляя его лучам восходящего солнца. Малыш, словно чувствуя важность момента, не плакал — он приоткрыл темные глазки, вглядываясь в бесконечное небо своей родины. — Перед лицом богов и перед вами, моими верными подданными, я объявляю имя своего наследника! — Чонгук взглянул на Тэхёна, и в этом взгляде была безмолвная благодарность. — Его будут звать Чон Джун! Сила скал и мудрость лесов! Пусть его имя станет символом единства нашего дома и нашего народа! Площадь буквально взорвалась. Воины начали ритмично бить мечами о щиты, создавая звук, похожий на биение сердца самой земли. — ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРИНЦ ДЖУН! СЛАВА КОРОЛЮ! СЛАВА КОРОЛЕВЕ! — кричали люди, и эти крики были слышны даже в лесах, где отступали остатки разбитой южной армии. Тэхён стоял рядом с мужем, чувствуя, как его наполняет невероятная сила. Он больше не был чужаком, пришедшим с Юга. Он был матерью этого народа, корнем этого древа. Он чувствовал, как Чонгук свободной рукой крепко прижал его к своему боку, делясь своей мощью. — Смотри, Джун-и, — прошептал Тэхён, глядя на ликующий народ. — Это твой мир. И мы защитим его для тебя.       Чонгук опустил сына и передал его обратно Тэхёну, а затем, не стесняясь тысяч глаз, склонился и запечатлел на лбу омеги долгий, священный поцелуй, закрепляя их союз перед всем миром.       Когда ликование толпы достигло своего пика, Чонгук мягко направил Тэхёна обратно в тепло покоев, понимая, что силы омеги на исходе. Как только тяжелые дубовые двери закрылись, отсекая гул площади, Тэхён бессильно прислонился спиной к дереву, бережно прижимая спящего Джуна к груди.       Чонгук подошел к нему, обнимая обоих своими мощными руками, создавая для них живой щит. — Теперь они знают, за кого сражались, — тихо сказал он, целуя Тэхёна в висок. — И за кого будут стоять насмерть. В эту минуту в коридоре показался Чимин. В руках он нес поднос с укрепляющим отваром и свежими фруктами, но его лицо было серьезным. — Мой король, — начал он, — гонцы докладывают, что остатки южной армии окончательно пересекли границу. Ваш тесть отступил. Но… он оставил на рубеже черный сундук, запечатанный личной печатью. Говорят, это дар внуку. Чонгук напрягся, его глаза опасно сузились. Он знал своего тестя слишком хорошо: такие люди не дарят подарков от чистого сердца, особенно после позорного поражения. — Пусть сундук проверят лучшие следопыты и Эрик, прежде чем он пересечет порог этого замка, — приказал Чонгук. Затем он снова перевел взгляд на Тэхёна, и его голос смягчился. — А сейчас — покой. Тебе нужно набраться сил, Тэхён-и. Впереди у нас долгая зима, но теперь она будет согрета дыханием нашего сына.       Они прошли к кровати, где Чонгук лично помог Тэхёну устроиться поудобнее. Вечернее солнце Севера, холодное и величественное, заглядывало в окна, освещая эту маленькую семью. Чонгук сел рядом, его рука снова нашла ладонь мужа, и в этой тишине, нарушаемой лишь мерным сопением маленького Джуна, они наконец почувствовали: битва за их счастье только что перешла в новую, мирную фазу.       Но черный сундук, оставленный на границе, уже ждал своего часа.