Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

Я повернулась и жестом пригласила следовать за мной. За алтарём скрывался узкий проход. Он выводил наружу, в небольшой сад. Я шла первой, по прежнему ощущая, как багровые нити тьмы тянутся к моей спине, а вокруг не смолкает едва различимый шёпот. Кольцо чувствовало мой страх, как хищник. Оно манило меня, приглашало коснуться его снова. Когда мы вышли наружу, свет полной луны залил моё лицо, даруя спокойствие. Богиня видит меня — и этого было достаточно. Она не позволит никому навредить мне. И всё же, когда ты, скрестив ноги, уселся на циновку, я сказала без предисловий: — Положи руку с Кольцом так, чтобы я видела его. — Зачем? — лениво, почти скучающе протянул ты. — Я не собираюсь им пользоваться. — Положи руку на стол, — резко повторила я. — Чем ближе оно к тебе, тем больше будет отравлять действие отвара. Заваривание целебных снадобий было для меня таким же ритуалом как и служение Богине. Каждое движение было плавным и точным как в танце, не суетливое, но и не медленное. Сначала всегда шли сушёные корни, потом лепестки белой хризантемы, и только под конец щепотка лунного камня, измельченного в порошок. Вода, травы и огонь должны были соединиться воедино. Только когда аромат стал насыщенным и глубоким, я подняла чайник и наполнила чашку до краёв. Ты не шелохнулся, пристально наблюдая, как я стараюсь, чтобы руки не дрожали. Вода лилась тонкой струёй, и пар клубился над ней, тая в лунном свете. Я чувствовала твой взгляд на себе и это было почти невыносимо. Словно невидимая скала пыталась придавить меня к земле. — Ладно уж, — пробормотал ты, неохотно вытягивая руку из-под рукава. — Раз сяньцзы так настаивает… пускай оно разделит с нами трапезу. На поверхности, если приглядеться, можно было разглядеть тончайшие трещины, похожие на сосуды, по которым текла не то энергия, не то твоя жизнь, теперь неразрывно связанная с ним. Я не могла отвести взгляд от кольца. Оно казалось мне живым — не просто артефактом, а существом, которое притворяется вещью. Оно уже пробовало мою духовную силу на вкус. Оно знало всё, что я знаю. Даже те ужасы, которые я видела в отражении воды в чаше. Твои глаза — уставшие, но пронзительные — скользнули от кольца к чашке с отваром и потом ко мне. Ты ждал подвоха. — Знаешь, — начал ты, поднося чашку к лицу и принюхиваясь, — я за свою недолгую жизнь пил много, скажем так… отваров. От хозяйки Медного Сердца — горьких, как её лицо. От братьев — таких едких, что язык потом неделю отходил. И много-много… других, от людей, которые ну очень хотели, чтобы я перестал быть проблемой. Навсегда. Ты прищурился, заметив, как дёрнулась моя бровь при очередном упоминании Фань Гуаньюй. — Так что уж прости за дурные манеры. Но что, если в этой чашке… ну, давай так, не совсем то, что нужно именно мне, а например что-то очень удобное для того, кто так боится этой штуки? — ты демонстративно поднял руку с Кольцом и пошевелил пальцами. Внезапное дуновение ветра заставило прозвенеть музыкальную подвеску у входа в беседку. От неожиданности я вздрогнула. Жриц с детства учат, что покой ночи — верный друг. И за долгие годы я привыкла к этой тишине, когда в мире не было никого, кроме меня и Богини. Но сейчас, с тобой напротив, она стала другой. Давящей. — Я дала обет не вредить. — Обещания — такая штука… — ты выдохнул, отодвигая чашу подальше от себя. — Их так легко дать. И так же легко забыть, когда нужно. Только подумай: ведь если я усну, а сяньцзы возьмёт и, скажем, отрежет мне палец или даже голову этим утончённым ритуальным кинжалом, что она прячет в рукаве, кто сможет её осудить? Кроме нас, здесь никого нет. Я почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Давно никто так не оскорблял мой профессионализм своей паранойей. И самое ужасное — ты был по-своему прав. Я ужасно боялась силы этого артефакта. Поговаривают, что, теряя над ним контроль, ты выкорчёвывал целые деревни и испепелял сотни заклинателей за раз. Часть меня действительно желала, чтобы этого зла не существовало. Или чтобы оно было как можно дальше от моего дома, от моей семьи. Пар над чашкой перестал клубиться, оседая на краях фарфора лёгкой испариной. Ты наклонился в мою сторону и заговорил вполголоса, словно собирался поведать некую тайну. — Сяньцзы, должно быть, знает, что братишка мой, Цзя Цзюэмин, объявил очень щедрую награду тому, кто пришлёт мою голову. Награду столь щедрую, что можно заново отстроить весь этот храм из чистого золота, — ты снова отпрянул, возвращаясь к прежнему тону. — Подумать только, и сколько же чужих голов ему прислали за последние лет восемь? С его-то брезгливостью, он с ними даже возиться не станет. Поэтому в Молангане никогда не гаснут костры. Остров маленький для стольких захоронений. Я с силой поставила чайник на стол и вскинула голову; серебряные подвески в волосах грозно прозвенели. — Это не усыпит тебя насильно. Просто оттянет момент. Как когда пытаются усмирить голод кипятком. Оно, — я кивнула в сторону кольца, — возможно, заметит подвох, но не сразу. Так ему будет труднее осушать тебя. А твоей собственной душе… ей будет легче добиться временного умиротворения. Ты помотал головой. — И всё же так не пойдёт. Выпей-ка лучше вместе со мной. — Мне отвар не нужен. — Но так будет честно, правда? — в твоём голосе прозвучала наивная, почти детская надежда. — Делиться отваром — уже почти что дружить. И тогда я смогу хоть на одну ночь поверить, что не все в этом мире хотят меня убить. Противиться было утомительно. Я просто хотела, чтобы ты наконец перестал искать подвох там, где его не было, и выпил уже. Наверное, в этот момент за меня решило моё собственное изнеможение, раз я просто, без лишних слов, налила себе отвара, а ты тут же поменял наши чашки местами. Тяжело вздохнув, я взяла твою чашку и поднесла её к губам. Напиток оказался просто горьким. Ничего больше. Твой взгляд стал пристальным, хищным. Ты посмотрел на меня, будто пытаясь разглядеть малейший признак боли, обмана или слабости. Потом взглянул на чашку, из которой я только что пила. Пренебрегая приличиями, ты налил себе отвара в ту же чашу. Там, на гладком фарфоре, ещё виднелся бледный след от моих губ — и ты прижался к нему своими. Я хотела возмутиться, сказать, что это перешло все границы приличия, но слова застряли в горле. Ты залпом выпил из моей чашки, не видя в этом ничего особенного. — Можно было и послаще сделать, — сказал ты, поморщившись. Я вздохнула и достала из рукава маленький мешочек — в нём лежали османтусовые конфеты, которые я всегда носила с собой для детей. Их делала Мо Ань: сладкие, тягучие, с привкусом мёда и лепестков лотоса. Я протянула мешочек тебе. — Заешь горечь. Ты уставился на конфеты так, будто я предложила тебе величайшее в мире сокровище. На мгновение вся твоя настороженность исчезла, уступив место чему-то почти детскому — ты быстро развязал мешочек, вытащил одну конфету и сразу сунул в рот, даже не разглядывая. Щёки округлились, и ты довольно прикрыл глаза. — М-м-м… Прямо как дома. Ты сглотнул и, облизнув губы, снова посмотрел на меня — уже теплее. — Фань Гуаньюй называла жрицу этой обители Лэн-цзе, но я сомневаюсь, что у сяньцзы нет собственного имени. Как мне звать ту, что способна столь благородно пить эту гадость, словно изысканный чай? Лунный свет лился между нами, омывая пустую чашку. Действие отвара должно было начаться скоро, но от этого не становилось легче. — Ты ведь уже называешь меня «сяньцзы». Каждый паломник зовёт меня по-своему. — И всё же, сяньцзы слишком ловко уходит от ответов. Я мог бы поклясться, что мы уже встречались. Хотя, возможно, это просто потому, что за последние месяцы луна была моим единственным собеседником, и я слишком долго на неё заглядывался. Я пристально смотрела на тебя и продолжала молчать. Как можно было так говорить о моей госпоже, словно та была твоей хорошей подругой? — Понятно, — ты покачал головой. — Молчание — тоже ответ. Но, знаешь, деву с серебряными волосами трудно забыть. Наверное, мы были знакомы в какой-нибудь прошлой жизни. Иногда мне кажется, что за одну свою жизнь я успел прожить дюжину. Словно что-то вспомнив, ты полез за пазуху и положил между нами платок с завёрнутыми в него осколками чаши. Твои пальцы коснулись осколков без тени трепета — ты взял самый крупный и повертел его в руках, словно оценивая простую безделушку. Для потомка падших небожителей, чьи предки рассекали горы ударом духовной сабли и меняли русла рек, сосуд, в котором отражалась сама Луна, был всего лишь посудой. А этот черепок — не более чем обожжённой глиной. — Я долго их собирал. Что же такого ты увидела, раз так поспешно сбежала? Ты поднёс к свету два черепка — они почти сходились, но между ними по-прежнему оставалась щель. Их можно было бы склеить, но на это ушло бы не мало времени. И вопрос уже в том а нужно ли это вообще? В разрушенном доме нет нужды хранить также битую посуду. Ей уже не вернуть изначальный вид и предназначение. Клан Юэнэн Лэн всё равно не восстановить. Многие знания утеряны навсегда. — Двери храма положено открывать, как только солнце скроется за горизонтом, и мне нельзя задерживаться, теряя время на девичьи забавы, — мой голос звучал ровно и лицо тоже сохраняло бесстрастие, а вот ноги слегка подрагивали. — Это вопрос устава, а не страха. Ты усмехнулся. — И всё же это уже третий вопрос, на который сяньцзы не хочет отвечать. Чем на этот раз я заслужил подобное пренебрежение? Я не ответила. — Значит, сяньцзы из тех, кто думает, будто узнай я её имя или что-то о ней, то нашлю проклятие, — казалось, ты не придал этому никакого значения, но я всё же заметила тень грусти, омрачившую твоё лицо. — Раз сяньцзы доверяет слухам, вот ей ещё один: поговаривают, что у Обладателя Пяти Грехов один глаз косой и насылает чуму, а другой… — В воде я увидела то, о чём не рассказывают вслух, дабы оно не случилось, — сухо отрезала я. — Вот как, — протянул ты. — Ужаснее Обладателя Пяти Грехов? Я хотела возразить, но язык начал неметь. Прикосновение к кольцу отняло слишком много моей духовной силы. Веки начали непроизвольно смыкаться, несмотря на все попытки сохранить бдительность. Я боролась с усталостью, как ребёнок: упрямо моргала, пытаясь сфокусироваться. Но очертания твоего лица плыли. — Знаешь, что самое интересное? — пробормотал ты чуть тише, слова немного заплетались. — Фань Гуаньюй говорила… что твой храм сгорел… Я схватилась за край стола, почувствовав, как вокруг всё колышется. Меня накрыла волна тяжести. «Держись, — кричал во мне голос разума. — Он опасен.» Кажется, ты тяжело вздохнул и поднялся. Я не услышала шагов, но почувствовала тепло рядом. А затем — осторожное, едва ощутимое прикосновение к моему лбу. Это были твои пальцы — ты мягко отстранил прядь белых волос, упавшую мне на лицо, и проверил, не начался ли жар. Это был первый и самый явный признак того, что ци заклинателя отторгает силу Кольца и конфликтует с ней даже после непродолжительного контакта. — Ну что ж, сяньцзы, — пробормотал ты. — Похоже, моя болтовня тебя окончательно утомила. — Внутри храма… — прошептала я, с трудом выговаривая слова, — есть покои для гостей. Можешь переночевать там. Я провожу. Ты протянул мне руку, предлагая опереться. Но я прошла мимо, хватаясь сначала за стол, а после — за перила беседки. Нам нужно было миновать главный зал и подняться по лестницам, но в какой-то момент я перестала ощущать ступени под ногами. Они расходились, как рябь на воде, и я не могла понять, где верх, а где низ. Тени в зале дрогнули, и на мгновение я увидела на фресках, как древние жрицы склоняются друг к другу. Или это мне показалось? Ты оказался рядом прежде, чем я успела упасть. Одна рука аккуратно прошла у меня под коленями, а другой ты обхватил спину — и в следующее мгновение я уже была у тебя на руках. Я хотела закричать: «Пусти». Напомнить, что я Старшая Жрица и что меня не носят на руках. Да ещё и тот, кого проклинают три десятка кланов. — Эй, не дёргайся, — фыркнул ты. — А то мы оба кубарем покатимся… Раздался лёгкий звон. Кинжал выпал из моего рукава. Ты сам едва держался на ногах после отвара, после семнадцати дней пути. И всё равно плавно наклонился, не опуская меня, дабы поднять его. — Держи, — сказал ты, вложив кинжал в мои онемевшие руки. — Только не вырони снова. Твоё дыхание касалось моего виска — и я закрыла глаза, чтобы не видеть, насколько близко твоё лицо. Серебряная дорожка тянулась за нами, пока мы поднимались по лестнице. Ты сам выбрал комнату и осторожно опустил меня на край кровати. Я попыталась снять украшения, но пальцы не могли найти застёжку на первой же шпильке. — Дай помогу. — Я сама… Но ты уже опустился на корточки передо мной, и я замолчала. — Вижу, что «сама». Ты протянул руку, давая мне последний шанс на протест. Побеждённая усталостью и нелепым ощущением, вызванным этойситуацией, я опустила глаза в знак согласия. Руки почему-то задрожали, а на щеках стало припекать, как от румянца. Никогда за долгие годы в Обители я не ощущала ничего подобного. Что это? Старшая Жрица не смущается. Твои пальцы коснулись первой шпильки, и прядь волос скользнула по щеке. Ты извлёк вторую — и ещё одна прядь упала на плечо. Я неотрывно следила за каждым движением твоих рук — они двигались медленно, почти благоговейно. Ты старался не касаться меня, но иногда пальцы задерживались на волосах чуть дольше, возясь с гребешками и подвесками, и каждый раз я чувствовала это — короткое, обжигающее прикосновение. Распущенные волосы полностью упали на плечи, и я почувствовала себя обнажённой и безоружной, несмотря на клинок, который по-прежнему был при мне. Интересно, думал ли ты о нём? Мы были так близко, что я могла бы этим воспользоваться, но ты продолжал невозмутимо складывать украшения на столик с тихим звоном. Я подняла глаза на тебя и вдруг поняла: ты не боялся смерти. Ты просто хотел покоя. Ты выглядел таким же измученным, как и я. Но причина крылась вовсе не в физической усталости. И в этом было что-то пугающее. И одновременно — сближающее. Не помню, когда ты закончил и куда ушёл. Помню луну за окном. И как тихо стучало моё сердце. Засыпая, я вдруг поняла, что не знаю, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. И почему-то мне очень захотелось, чтобы ты остался.