Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

Когда я открыла глаза, первая мысль стала о твоём прикосновении. Я резко села на постели, и мои волосы рассыпались по плечам белым шёлком. Меня окатил ужас. Ты касался их, пока снимал украшения — символы чистоты и ранга. Вчерашнее наваждение, рожденное из усталости и горького отвара, рассеялось вместе с пеленой ночи. Как я могла увидеть в тебе странника «ищущего покоя»? Как позволила себе забыть, кто стоит передо мной, едва ты коснулся первой шпильки? Эта мимолетная жалость теперь казалась мне постыдным и непростительным предательством собственного Дома, который я обязана была защищать. Дрожащими пальцами я коснулась затылка, ища следы осквернения. В клане Лэн учили, что серебряные волосы — это проводники ци, тончайшие нити, связывающие меня с Луной. Неужели ты украл мою энергию, пока я была в беспамятстве? Неужели Обладатель Пяти Грехов настолько голоден, что не побрезговал иссушить жрицу, обмякшую в его руках в порыве слабости? Я замерла, прислушиваясь к внутреннему морю. Меридианы были спокойны. Ци текла ровно, но каналы, по которым она бежала, всё ещё отзывались жаром. Ты не забрал ничего. Напротив, в голове стояла странная ясность, какой не бывает после обычного сна. И это было хуже всего. Ты не просто не забрал мою ци — ты попытался вернуть мне то, что украл у меня твой артефакт. Ты оставил в моих каналах отзвук собственного присутствия, не Кольца, а именно твоего, которое теперь пульсировало в такт моему сердцу, напоминая о каждой секунде, что я провела находясь непозволительно близко к тебе. Паника ударила ещё сильнее. Если ты не тронул меня, то что сделал с моим храмом? С моей семьей? Одевалась я в спешке, путаясь в слоях шелка и затянула пояс так туго, что стало трудно дышать. Босые ноги обжигала прохлада каменных плит, пока я бежала по коридорам, ожидая увидеть разрушение, пепел, осколки или... смерть. Когда я достигла сада, ноги едва держали меня. Солнце ещё не вошло в полную силу. Ты сидел у старого дерева, и вокруг тебя, словно завороженные пташки, собрались дети. Первое, что я увидела, — твою руку. Твои длинные, костлявые пальцы, отмеченные светом Кольца, замерли всего в нескольких цунях от лица маленькой Суяо. Ты тянулся к ней, и сквозь утренний золотистый свет это выглядело как подкрадывающийся тигр, выбравший самую нежную плоть. Моя рука рванулась к ритуальному кинжалу. Я уже была готова плевать на последствия, плевать на обет непричинения вреда — лишь бы отбросить тебя от неё. Но в следующее мгновение из твоей ладони выпорхнул бумажный карп. Моё изумление застряло в горле, превратившись в хриплый «Ох». Ты не намеревался убивать никого, ты просто... развлекал детей? Напряжение и ужас, сковавшие мои мышцы, рассыпались, и я чуть не пала на колени от облегчения. Лэн Суяо, моя преемница, в свои четырнадцать лет уже преуспела в техниках культивации инь Юэшэн Лэн, но при виде огненного заклинания Клана Ван она восторженно воскликнула. Рядом с ней примостился Ли Тао, сын дядюшки Ли, вечно нескладный и шумный. Он попытался поймать уплывающего в воздухе карпа, но тот, совершив круг, вернулся обратно в твою ладонь. Остальные — четверо малышей из деревни, те, кто выжил в резне и нашел приют в этих стенах, — наблюдали за этим, словно зачарованные. Ты что-то делал руками. Между твоими пальцами кружились другие крошечные бумажные фигурки. С помощью ци ты заставлял их танцевать в воздухе, оживляя историю. — ...У рыбака было трое детей: старший был сильным, но упрямым, средний был псом, умным и полезным, но временами блохастым, а самый мелкий оказался простым рыжим котом. Даже мышей ловить не умел. Соседи смеялись: «В такой-то семье — бродячий пёс и помойный кот!» Сын часто злился. Пёс и кот то дрались, то дружно попадали в передряги, а ему, сыну, всё время за это попадало. Сын ревновал. «Ты старший — должен за ними следить!» — говорил отец. Старший жаловался матушке, а она говорила: «Они такие же мои дети, как ты. Вы для меня — все трое важны». Бумажная фигурка пса в твоих руках вильнула хвостом, прыгнув в сторону кота, а фигурка сына скрестила руки на груди. — Кто скажет, кого отец любил больше всех? Ли Тао вскрикнул: — Пса! Он полезный! Он по запаху может всё найти. — Нет, — покачала головой Лэн Суяо, — человека — он всё же наследник. Ты засмеялся. — А вот и нет. Отец любил свой корабль и рыбацкие сети. Он любил море, которе кормило его семью. Но пришла Великая волна, и рыбака не стало. Сын остался один на месте отца — с пожилой матушкой, с псом и котом, которых надо кормить. И тогда он решился пойти в море наловить рыбу. Солнце вставало и садилось за горизонтом, а его всё не было да не было. Тогда все подумали: раз его нет, значит, море забрало сына к себе и он утонул. И тогда, видя, как матушка горюет, пёс сказал: «Я помогу». Он убежал в лес, обещая добыть им всем сытного кролика на ужин. Но солнце в который раз вставало и садилось за горизонтом, а пса всё не было и не было. Кот понимал, что пришёл его черёд, но он так любил беззаботно лежать у матушки на коленках, что никак не мог решиться. «Зачем мне куда-то идти? Вот придут братцы и накормят нас». Но братья не возвращались. Пришла зима, а кот с матушкой голодали. «Эх, так и быть, я помогу», — лениво сказал он и отправился на край света. Там он нашёл упавшую с неба звезду и проглотил её. Он принёс свет в своей пасти, чтобы согреть матушку. И поначалу это было чудо: море высохло, и вся рыба осталась лежать на песке. Старший сын, который к тому времени вернулся с весьма скромным уловом — всего одна рыба попала в его сети за всё время, — теперь собирал её горстями. Семья была сыта. — Вот видите! — перебил Ли Тао. — Кот все таки молодец! — Да погоди, — осадил его ты и продолжил. Ты повёл ладонью, и над твоими пальцами вспыхнул крошечный, ослепительно-жёлтый шар. Дети ахнули. — Но небесный огонь не умеет греть вполсилы. Звезда выжгла траву, превратила море в соль, а землю — в камень. Сын и матушка снова стали голодать — мёртвая рыба быстро кончилась, а новая не пришла на сухие берега. Лэн Суяо сжала ткань на коленях, сжимая кулаки. — Сын закричал: «Верни звезду небу! Она убивает нас!» Но звезда уже приросла к пасти кота и стала его частью. Кот хотел объяснить, хотел показать свою боль — звезда ведь прожигала его изнутри, — но стоило ему открыть рот — жар опалил лицо сына. И сын испугался. Он прогнал кота, швыряя в него камни. А когда матушка узнала, она ударила старшего: «Ты не уберёг братьев! Верни кота! Верни пса!» «Матушка, — сказал старший, — но я им не брат. Один — кот, а другой — пёс. Пёс найдёт дорогу домой сам, у него есть нюх. А кот... пусть живёт там, где ему рады». И тогда матушка заплакала: «Вы все — мои дети, и я люблю всех. А вот ты совсем любить разучился». К тому времени пёс, который тоже был приемный, рыбак его однажды нашел возвращаясь с рыбалки, так вот, он нашёл своего старого хозяина. Тот лелел и обхаживал его и даже кормил его не просто остатками рыбы и обглоданными костями, а сочной уткой в соусе — всем тем, что пёс любил. Ты замолчал, и бумажные фигурки осыпались серым пеплом на твои колени. Багровое сияние Кольца угасло. — ...А кот? — тихо спросила Лэн Суяо. — Сын так и не пошёл его искать? Разве он по нему не скучает? Ты сделал паузу, задумавшись. Я не могла отвести от тебя взгляд. Во мне боролись два несвойственных мне чувства: ужас от того, как легко ты приручил моих подопечных, и ярость из-за того, как уверенно ты занял моё место всего за одно утро. — Конечно, — ты горько усмехнулся. — Иначе почему бы он просил каждого встречного-поперечного принести ему голову того кота? Если только, чтобы забрать из его пасти звезду? Без звезды то ему опять самому приходиться ловить рыбу сетями. Твой хохот оборвался так резко, что стал слышен только стрекот цикад в траве. Дети переглянулись; в их глазах отразился тот самый первобытный страх, который я испытывала вчера. Ты тут же переменился в лице. — Шучу, шучу! — ты взмахнул рукой, деловито стряхивая остатки пепла с одежды. — Я выдумал это только что, чтобы вы не вздумали подбирать помойных котов. На самом деле конец иной. Там было вроде как, дайте подумать. Ах, да. Вспомнил! Сын рыбака завёл себе нового, чёрно-белого кота и стал ловить жемчуг. Ему нет дела… Ты осёкся на полуслове, почувствовав на себе мой взгляд. — Лэн Цуэр! Ты произнёс моё имя без титула, без почтения — почти святотатственно, словно оно принадлежало тебе по праву. Словно мы были знакомы уже несколько жизней. — Неужели наша сяньцзы тоже любит понежиться в постели? — с наигранной вежливостью потянул ты глядя на детей и тем самым сильнее взбесил меня. Могущество или кощунство свергнутых Ван, способное стирать города, я могла понять, но эту твою своевольность — нет. — Пёс кстати тоже из тех, кто любит подольше поспать. Ложится в чоу и встаёт в сы. Дети снова захихикали. —Мы с ребятами едва не отчаялись. Я даже успел помочь дядюшке Ли управиться с метлой — у него, видишь ли, не всё ладилось с захватом, пришлось немного «поправить ситуацию». Кровь прилила к лицу от возмущения. Обладатель Пяти Грехов, чей путь был отмечен кровью с рождения, подметает тропинки в моём дворе? Это выглядело как издевка, но не понятно надо мной или над тобой. Один неверный импульс, одно неосторожное соприкосновение Кольца Жрицы с другим артефактом Ян — и от нашего храма остались бы только щепки. — Похоже, Ван-гунцзы сегодня был весьма занят. Даже дети уже стали его сообщниками. — Это я сказал! — Ли Тао гордо выступил вперёд, игнорируя мой гнев. — Я сказал Ван-гунцзы, как тебя зовут. Он ведь гость, а гостю нужно знать, кому он обязан выражать почтение. Я перевела взгляд на тебя. Ты устроил этот спектакль специально. Выудил имя у ребёнка, втёрся в доверие к дядюшке Ли, перекраивая мой храм под свои нужды, словно ты уже считал это святилище своим убежищем. Что ты пытался тем самым доказать, что каменные стены и обеты не защитят меня и тех, кто мне дорог, от последней искры Первозданного Пламени? Я слышала, как во время освобождения Фаньхуа от войск Императора ты испепелял солдат один за другим. Ты помог Клану Жуань Священного Древа вернуть себе дом. Но также ты потерял контроль над кольцом и не смог в нужный момент отличить врага от друга. Ты не заставишь меня поверить, будто ты не являешься угрозой для моих близких. И если тебе не терпится сыграть в «гостя и хозяйку», что ж, я напомню тебе о правилах гостеприимства Юэшэн Лэн. — Ван-гунцзы здесь — пациент, — спокойно отрезала я. — А пациенты не распоряжаются во дворах и не рассказывают двусмысленных сказок. Его единственная задача — исцеление. Моя — найти подходящий метод. Мои слова заставили детей невольно поёжиться и притихнуть. Они знали: это не к добру. Ты склонил голову набок с такой дерзостью и одновременно интересом, что я с силой сжала ткань рукавов, дабы не стереть эту насмешку с твоего лица одной пощёчиной. — Да ну? И какое же назначение будет сегодня, госпожа-целитель? Духовная энергия в моём теле всё ещё не восстановилась полностью после вчерашнего контакта с голодающим артефактом. Чтобы лечить тебя, мне нужно было физически изолировать твой «грех» там, где он не сможет ничего сжечь. Я должна была отгородить тебя от детей. И от себя. — Ледник на северном склоне. Там десятилетиями скапливался горный мусор, камни и растительность. Грот забит так, что дух горного потока не может пробиться к руслу. В Обители скоро будет не хватать питьевой воды из-за него. Задача в том, чтобы расчистить его до основания. В одиночку. Никакой помощи. Никаких духовных артефактов. Только физический труд поможет укрепить дух и усмирить избыток Ян в крови. Если я почувствую хотя бы искру духовной силы с того склона — Ван-гунцзы покинет пределы Ханьмо немедленно. Я ждала, что ты напомнишь мне, кто ты такой и сколько воинов пало от твоей руки. Рабский труд для Обладателя Пяти Грехов — это высшая степень унижения. Ты перевел взгляд с меня на притихших детей, и лицо твоё на миг стало совсем безмятежным, почти мальчишеским. Ты понял всё. — Ого, а госпожа-целитель знает толк в развлечениях! Расчистить ледник — это почти как медитация, только спина потом не разгибается, — ты подмигнул Ли Тао, отчего юноша невольно расплылся в улыбке, и обернулся ко мне. — Что ж, к вечеру доложу о проделанной работе. Надеюсь, отвар к тому времени станет хоть немного слаще. Ты поднялся, подхватил валявшуюся палку вместо посоха и, насвистывая какую-то мелодию, зашагал прочь, оставляя меня с ощущением, что я только что проиграла в споре, который сама же и затеяла. Внезапный толчок в бок заставил меня пошатнуться. — Нама! — возмутилась я, оборачиваясь. Лунная лань стояла рядом, глядя на меня своими мудрыми рубиновыми глазами. Она была альбиносом, существом чистой Инь, и в нашем клане её почитали почти как старейшину, воплощение самой Богини. Она пришла в храм в ночь моего посвящения в жрицы и с тех пор свободно бродила по лесам, окружавшим гору, словно была их истинной хозяйкой. — Только не ты, — проворчала я, разглаживая помятый рукав. — Не смотри на меня так. Лунная Обитель — не постоялый двор для падших принцев. Дисциплина и холод Ханьмо веками ковали дух нашего ордена. И если этот человек не выдержит и дня честного труда, значит, он недостоин милости, которую Богиня проявила к нему. Я хотела добавить, что изнеженный столичный господин быстро поймёт, что его не будут обслуживать и за чашу риса придётся попотеть. Но потом передумала. Лань демонстративно ударила копытом о каменную плиту. Тук. Она обличала меня в самообмане так нахально, что на мгновение я лишилась дара речи. — Раз он тебе так нравится, вот и иди за ним, — сухо отрезала я, отворачиваясь. — Ты же видишь, что я не нарушаю обет и тоже пытаюсь ему помочь как могу. Но я уверяю тебя: Богиня его не выбрала, это чистая случайность. И вскоре он сам всё поймёт и покинет нас по собственному желанию. Нама шумно вздохнула, словно её выдающаяся ученица только что провалила простейшее испытание. Развернувшись с той грацией, которая была присуща только священным существам, она направилась к детям, решив, что их компания сейчас куда приятнее моей.