Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

Уже на следующее утро я поняла насколько преувеличены были слухи о младшей дочери из Ордена Шаньча Фань. Та, что в юном возрасте достигла уровня культивации превосходящего старейшин, посвятившем этому всю жизнь, была неспособна залезть даже на самого спокойного из коней, что только были в Медном Сердце. То у неё седло переворачивалось, то нога застревала в стремени и лошадь начинала шагать, заставляя девушку прыгать за ней. И как только я подумала, что вот, у неё наконец получилось, она шлёпнулась на землю поднимая оранжевое облако пыли. Я ударила лоб рукой. На этой кобыле только детей тренировали. — Вставай, — сухо бросила я, уже сожалея, что отказалась от первоначальной задумки обучать её охоте с ястребами. — Или ты ждёшь, что я подам тебе руку и стряхну с тебя пылинки, как твои служанки в Линьюнь? Ещё никогда в жизни мне не доводилось проявлять такого уровня терпения, несмотря на чудовищное желание забросить это неблагодарное дело. — Приличные барышни ездят в паланкинах или сидят дома и вышивают, ожидая возвращения мужа. Но в Медном Сердце ты не барышня. Здесь ты либо всадник, либо падаль под копытами. Лезь снова на коня. Живо. Старая кобыла по кличке Лисица, томно вздохнула. Она повидала на своём веку десяток адептов, но, кажется, моя попытка не сорваться на бестолковую Фань Гуаньюй утомляла её больше, чем любой затяжной марш-бросок. Фань Гуаньюй ухватилась за луку седла и снова подтянулась. На её бледной щеке красовалось пятно от рыжей земли, а волосы прилипли к вспотевшему лбу. Видеть её не в тяжёлом, сковывающем шаги цюйцзюй было весьма непривычно, словно это делало её другим человеком. На противоположной стороне площадки «Улыбчивый генерал» сегодня не улыбался. Он сверлил мне спину своим взглядом, выжидая момента, когда я перейду черту дозволенного. Ради этого Мэн Ханьдэ даже лично взялся за тренировку адептов, и это не сулило ничего хорошего. Юноши наматывали круги с измученным видом, молясь, чтобы небеса обрушили на голову главы клана любые неотложные дела. — Ты вообще слышала, что я сказала? — зашипела я, теряя терпение. — Перестань обдумывать каждое действие! Залезай, как я учила. Махом. Как мужчина. Фань Гуаньюй резко, почти яростным движением закинула ногу, оказываясь в седле. Ну, наконец-то. В груди у меня на мгновение потеплело от чего-то похожего на гордость. Я быстро отказалась от того, чтобы заставить её слезть и заново отработать то, как она седлает кобылу. Не хотелось обнулять прогресс так быстро. — Один удачный прыжок не делает всадником. Спину прямо! — скомандовала я, подбирая с земли длинный тренировочный шест. — И прижми ноги. Я ткнула концом шеста ей в поясницу, заставляя выпрямиться. — Кони Чиянь Ди чувствуют ци каждого культиватора и способны найти своего всадника даже за сотню ли. Лисица не слушает твои слова, она понимает твой ритм. А сейчас ты её сбиваешь с толку своим сердечком испуганного фазана, которого вот-вот пустят в суп. Я слегка ударила шестом по крупу Лисицы, заставляя её лениво переставлять копыта. Фань Гуаньюй обеими руками вцепилась в край седла, словно от этого зависела её жизнь. — Поводья держи! — я наотмашь хлестнула её по пальцам. Девушка шикнула, но поводья всё же подобрала. С другого конца площадки донесся крик главы Мэн, подгоняющего учеников, и я почти была уверена, что расслышала собственное имя. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание Улыбчивого Генерала, я беззаботно закинула шест себе на плечи, свесив руки, и спросила: — Знаешь ли ты, почему в Медном Сердце мы разводим только эту породу? Почему не берём лёгких скакунов с равнин или выносливых пони северных границ? Фань Гуаньюй глубоко вздохнула, как если бы ей предстояло доказать свою рассудительность перед собранием старейшин. — Каждый великий клан обосновался там, откуда их техника черпает исток, — её голос подрагивал от напряжения, пока она старалась удержаться в седле, но отвечала девушка размеренно, как подобает ученице, чьи ответы не знают промаха. — До того как Шижань Юаньцзюнь открыла вашему первопредку секрет культивации, люди этих земель были кочевниками. У них не было ни городов, ни земледельцев, только скалы и степи, вечно заставляющие отстаивать право на жизнь. Но благодаря Жрице Ван они перестали бороться с этой почвой, научившись принимать её и отдавать ей в обмен часть себя. После этого родоначальник… — После этого он признал мудрую женщину сильнейшей, — перебила я её, прежде чем из её уст вылетит позорная байка о том, как основатель Мэн якобы «преклонил колено» и стал её верным щитом. В Линьюнь любили красивые сказания о благородных героях, которые чтут традиции и отдают дань уважения старшим, но в Алых Скалах чтили только сильнейших. Наш предок не стал слугой, он обрёл союзника, чей дух был равен в силе и мудрости его собственному. — Да, да. Твои познания делают тебе честь, — язвительно кинула я и подтолкнула Лисицу палкой, прежде чем та остановиться. — Но вопрос был простой, и ответ тоже. Подобное тянется к подобному, Фань-гунян. В Чиянь Ди преобладает тяжёлая медная ян. Эти кони — плоть от плоти наших гор. Научись ими управлять, и ты начнёшь говорить на одном языке с каждым, кто живёт среди этих скал. Я посмотрела в сторону отца. Мэн Ханьдэ поправил копьё в руках приглашённого ученика и коротким кивком велел ему атаковать боевой манекен. На этот раз удар вышел куда чище. Отец с размаху хлопнул юношу по плечу — так, что тот едва не врезался в манекен. Сколько я себя помню, он всегда был таким — поддерживал, даже когда ученик был вершиной бездарности и верил, что со временем, всё можно исправить. Когда-то он также тренировал и меня, невзирая на недовольство матушки. И каждый раз, когда я падала и кричала, что с меня хватит, он протягивал мне руку, вынуждая подняться и повторить удар. До нас донеслись отголоски его смеха, тёплого и искреннего. Фань Гуаньюй проследила за моим взглядом. — Мэн-цзунчжу очень идёт эта улыбка... — негромко сказала она, словно размышляя вслух. — Она скрывает тоску по настоящему союзнику, не так ли? И даже Лэн-фужэнь не в силах ему помочь. Её пальцы сжались на поводьях. — Поговаривают, что он вернул Императору прощение о браке без печати, потому что жених был не подобающим для наследницы великого клана. Но разве дело только в этом? Она повернулась ко мне. В Алых Скалах за такие речи вырывают язык, но я лишь молча сжала шест. Если она ждала, что молодая госпожа пояснит за решение главы клана, то была не умнее собственного отца. Фань Гуаньюй вдруг выпрямилась. — Шицзе, я готова стать Мэн и перейти на рысь. Я вдруг остановилась. По телу пробежал холодок, как после семейной техники матушки, ледяного узла Лэн. Нет, скорее всего, это я не так поняла и уже додумывала. — И как ты себе это представляешь? — мои губы изогнулись в издевательской улыбке, предвкушая очередную глупость. Если на мгновение предположить, что все слухи о Госпоже Истинного Пути — откровенная ложь, то её слова могли сойти за неуклюжий пересказ чужих разговоров, а попытка ускориться в обучении — за желание спасти пострадавшую за утро репутацию. Возможно, только ещё одно падение заставит её прислушаться ко мне, когда я говорю, что она «не готова». Что ж, к каждому ученику должен быть свой подход. Моя рука уже занеслась, готовая придать кобыле ускорение, но шест в руке внезапно стал неподъёмным, как если бы кусок дерева превратился в скалу. Я выпустила его, прежде чем он успеет задавить меня под своей новообретённой тяжестью. В Медном Сердце был только один человек, способный на такое. Я повернулась к отцу. Улыбчивый генерал медленно качнул головой и кивнул в сторону тренировочного манекена в тяжелой броне. Если Фань Гуаньюй сейчас вылетит из седла, мне придётся до самого заката бегать в тяжёлых мужских доспехах. Отец наказывал редко, но после его «уроков» даже самые дерзкие и выносливые адепты неделю не могли разогнуть спину. Я шумно выдохнула. — Нет, — неохотно пробормотала я. — Откуда тебе знать, как держаться, если ты в жизни в седле не сидела? У тебя даже примера перед глазами не было. Подвинься. Фань Гуаньюй вскинула брови, но спорить не решилась. Она отпрянула, освобождая место, и я одним ловким движением запрыгнула на Лисицу. Седло, рассчитанное на одного всадника, оказалось столь тесным, что у меня прошлись мурашки по коже, когда руки Чэндао-фужэнь сомкнулись вокруг моей талии. Теперь то она буквально дышала мне в затылок. — Показываю только один раз, — я перехватила поводья, бросая едкий взгляд Главе Дома Мэн Летающих Топоров, словно спрашивая «Сейчас доволен?» — Следи за тем, как движется моё тело. Я не борюсь с кобылой, я гармонизирую с ней. Научишься основам, и я позволю перейти на рысь. Лисица, почуяв знакомую уверенную ци, довольно фыркнула и перешла на размашистый шаг, не требуя пришпоривания. — Такое странное чувство… — шёпот Фань Гуаньюй коснулся моего уха. — Словно небо стало ближе, а земля больше не имеет надо мной власти. Она придвинулась ещё ближе, положив голову мне на плечо. Сердце бешено забилось, словно загнанный зверь. Казалось, ещё миг, и она учует тушь и поймёт всё. — Когда я была маленькой, — сказала она, поглядывая на учеников, — к нам пожаловал гость на скакуне, белом, как облака, что часто зависают над Чэньлу-фу. Он пообещал прокатить меня, и я, наивная, стала ждать его у конюшен. В первый вечер он не явился, и я пришла снова на следующий день. И опять простояла у закрытых ворот, не дождавшись никого. На третий день слуги пожаловались матушке, и та отчитала меня. «Барышни ездят в повозках», — сказала она и велела поставить стражу, чтобы я больше туда не ходила. Но я ослушалась… Она поёжилась, сжав меня сильнее. — Не важно. Ты хороший учитель, Мэн Цуэр. Она так внезапно сменила тему, что я не знала, стоит ли рассмеяться или удивиться. Терпение при наставничестве никогда не входило в список добродетелей, которыми могла похвастаться младшая Мэн, а усидчивость заканчивалась там, где начинались бесконечные повторения очевидных вещей. Кобыла шла ровно, подчиняясь по большей степени моей энергии. Я запрокинула голову. Всю свою жизнь я видела небо над головой, не ограниченное ничем, кроме вершин наших скал. Но для единственной дочери из клана Шаньча Фань мир, вероятно, всегда был очерчен четкими границами, будь то расшитые занавеси повозок и высокие стены вокруг отчего дома. Странно. Тогда зачем Фань-цзунчжу присылать сюда свою «жемчужину» вместо того, чтобы отправить сыновей? Чтобы она пропахла лошадиным потом? Я слышала, как переговаривался отец с наставником. После отказа Мэн Ханьдэ Императору, Жуани повысили нам цену на соль. Они всегда чуяли, в какую сторону подует ветер, и потеряв один торговый путь, потянули свои руки к Сычуаньским равнинам Фань. В конце концов, если Жуань и Фань сблизятся, то после возвращения в Линьюнь Фань Гуаньюй ждала участь брачного ложа, где её единственной задачей станет рождение наследников для укрепления союза. — Держись крепче, — я помотала головой, отгоняя непрошеные мысли. — Сейчас небо станет ещё ближе. Удар пяток в бока кобылы был резким и точным. Лисица рванулась, переходя на галоп. Впереди стояли вбитые в землю столбы, между которыми туго натянули канаты. На них адепты отрабатывали равновесие. В последний момент я почувствовала, как Лисица мощно оттолкнулась, и мы взмыли в воздух. После той тренировки я часто стала ловить себя на мысли, что моё первоначальное отношение к этой девице переросло в чувство некоего долга. Она напоминала мне собственное отражение в зеркале. Обитатели Медного Сердца клонились ей, но никогда не смотрели на неё, а ученики толпились рядом шайками, толкая друг друга, так и не осмеливаясь подойти. Люди были падки на её репутацию, пересказывая слухи, что она умела подчинять себе духовных зверей и поэтому легко подчинила себе дикую горную кобылицу, имея в виду младшую госпожу, конечно. Разговоры о ней звучали тихо, но часто. Каждый добавлял что-то своё, и к утру Чэндао-фужэнь была все ближе к небожителям, чем предыдущим вечером. При мне же она позволяла себе то, за что других одёргивали. Я стала единственной, кто своими «мужскими» занятиями приоткрыла вуаль над замкнутым миром этой Линьюйской неженки, уча по-хамски сидеть в седле, свистеть, призывая сокола, и даже не стесняться собственного смеха. Однажды, поворачиваясь из термальных источников, Фань Гуаньюй одёрнула меня за рукав, указывая в сторону кустов. Путь назад пролегал через северный сад, где тишину, обычно царившую здесь под покровом ночи, мягко пронзали струны гуцина. Чистые и глубокие, ноты сплетались друг с другом в знакомую, но уже почти забытую мелодию. Я подняла бумажный фонарь выше, озаряя заросли тёплым светом. Когда мы раздвинули ветви, перед нами предстала беседка. Там, омытые холодным сиянием луны, сидели мои родители друг напротив друга. Они казались видением из забытой легенды, воспоминанием, которое я скорее всего сочла бы за сон, нежели за действительность. Мэн Ханьдэ никогда не заботился о том, чтобы каждый переход был идеальным по канону; он играл так, чтобы музыка ласкала слух, усмиряя бурю в собственной крови. Лэн Бинхуа же всегда ценила безупречность техники, выверяя каждую ноту так, словно сдавала экзамен самой Богине. Если бы мне сказали, что эти двое – незнакомцы, то я бы поверила. — Они звучат... как единое целое, — прошептала Фань Гуаньюй с той же печалью, как и когда размышляла о том, что Мэн Ханьдэ пал в немилость у Императора из-за гордыни. — Раньше они звучали гармоничнее, — я отвела взгляд от беседки. Наблюдать за ними сейчас было всё равно что смотреть на тлеющие угли, думая, что они способны согреть. Когда я была маленькой, в их дуэтах была жизнь. Теперь же это превратилось в заученный ритуал, который исполняли не по велению сердца, а по привычке, пытаясь удержать то, что давно надо было отпустить. По рассказам тётушки Лэн Вэньцю, родители познакомились, когда отец прибыл в Лунную обитель после тяжёлого ранения, используя Тяньле, «Раскол небес». Семейное копьё Мэн переходило от отца к старшему сыну, когда тот брал на себя управление кланом. Но мой дед умер ещё до того, как отец научился полностью владеть им. В это же время на севере начался неурожай. Голодные и злые крестьяне образовали группировки, устраивая погромы и обвиняя главу клана в том, что тот наживается на них, собирая чрезмерную дань. Новому главе Летающих Топоров пришлось вмешаться. Во время столкновения Тяньле почти выжгло его Золотое ядро. Жрица Лунной Обители стала единственной надеждой Улыбчивого Генерала. Она исцелила его, научив находить общий язык с Тяньле через струны гуцина. А он нашёл в ней истинный покой и тишину, которых был лишён с момента, как на его плечи легли обязанности наследника. Фань Гуаньюй медленно отступила назад, позволяя ветвям сомкнуться. — Ты умеешь исполнять эту мелодию? — она нарушила тишину, когда мы уже подходили к жилым павильонам. — Научишь меня? Мои губы дрогнули, растягиваясь в улыбке, а уже в следующий миг я безудержно смеялась. Матушкина богиня, когда раздавала благодетели и таланты в роду Лэн, решила сэкономить на мне. Мои руки были созданы для иного. От моей ужасной игры на гуцине лопались струны, а пение было настолько лишено изящества, что у бедного старика-учителя краснели уши — словно он слушал не стихи о весне, а ор свиней перед тем, как их зарежут. — Я и так уже многому тебя научила, — холодно бросила я. Фань Гуаньюй невозмутимо поправила заколку в виде горной камелии. Она так делала каждый раз, когда намеревалась добиться своего. В Чиянь Ди суеверные люди относились к этому цветку настороженно. Здесь его считали символом смерти потому что камелия падает с ветки целиком, будто отрубленная голова. — Тогда я сама научусь. И в следующее полнолуние исполню эту мелодию для тебя. Она напрасно думала, что Лэн-фучжэнь поделится с кем-то этой унылой одой, даже если её попросит сама «жемчужина» ордена Фань. И всё же мне было любопытно, как далеко она готова зайти. Вернувшись к себе, девушка взялась за сяо, а я присела у её двери, тайком подслушивая, как она по памяти воссоздаёт свою версию композиции, что нарекалась «Нет нужды пытаться удержать». На тренировках, пока солнце освещало Алые Скалы, Чжэндао-фужэнь падала ещё сотню раз, стирала ладони в кровь о грубые поводья, но всякий раз упрямо возвращалась в седло. Глядя на неё, я не могла сдержать едва заметной улыбки. Это чувство было мне знакомо. Она словно стремилась доказать всему миру, что достойна скакать вровень с адептами Мэн Летающих Топоров. Вскоре я подобрала ей другую кобылу — с характером столь же строптивым, как и у новой хозяйки. Я стала водить её тайными тропами вдоль скал, а Фань Гуаньюй водила меня путями изящества, играя для меня на флейте. Порой я намеренно пускала коня в галоп по самой кромке обрыва, от которого у любого столичного заклинателя потемнело бы в глазах. Но, оборачиваясь, я всегда видела её рядом. Её гранатовое ханьфу мелькало среди терракотовых выступов, словно искра, вырвавшаяся из-под кузнечного молота. Научившись подгонять кобылу собственной духовной силой, она больше никогда не отставала. Я смотрела на неё с ощущением, что наконец-то заговорила с кем-то на языке, который не требует ни слов, ни жестов. Ей не нужно было объяснять, от чего я бегу и почему так отчаянно ищу ту грань, за которой заканчивается воля и начинается падение. Она это чувствовала. В следующее полнолуние, когда настал час ритуала, матушка станцевала для Богини. А я — для Фань Гуаньюй.