Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

Река между Алыми Скалами казалась особенно быстрой. Её называли Глиняной из-за цвета, но в тени скрывающегося за холмами солнца она приобретала полукровавый оттенок. Когда я была маленькой, то верила, что причиной тому духи предков, которые омываются в ней перед самым перерождением. Потоки реки смывают с них воспоминания и уносят на край света. Не держась за поводья, я позволила своему коню следовать за кобылой Фань Гуаньюй, идущей впереди. С того самого момента, как мы стали выезжать за чертоги Медного Сердца, ей не терпелось узнать, что скрывается за бесконечными петлями каньона. И вместо того, чтобы повторять, что там каждая пройденная ли ровна предыдущей, я позволила ей самой в этом убедиться. Даже если проскакать три дня и три ночи, как когда-то мы с отцом, ничего не изменится. Солнце ещё припекало, но небо над нами стремительно затягивалось серыми облаками. В Чиянь Ди дождь — гость редкий и непредсказуемый. Словно мстительный изгнанник, он заглядывает, когда припоминает старую обиду, и вымещает на потрескавшуюся почву всю свою мощь. — Нам пора возвращаться, — сказала я, потягиваясь в седле. С самого утра слуги хлопотали, заканчивая приготовления. Шесть лун пролетели в мгновение ока, и теперь в Медном Сердце ожидали официального визита Фань-цзунчжу. До этого момента лишь один представитель их рода посещал наши земли, когда признал власть Мэн над своим домом пару столетий тому назад. В честь такого события было приказано забить сто пятьдесят отборных чёрных коз, половину из которых раздали нуждающимся у ворот Медного Сердца. Отец по какой-то причине не делился со мной планами, как раньше, но до меня дошёл разговор наставника, что Фань-цзунчжу должен был задержаться на пару дней для переговоров, а после увезти дочь обратно в туманную Линьюнь. Как только об этом стало известно, я заметила, как изменилось лицо Фань Гуаньюй. — Позволь сперва перевести дух, — тихо отозвалась она, указывая на пологий берег. Грациозно соскользнув с кобылы, она присела у самой кромки воды и осторожно опустила руки в поток. Я осталась в седле, глядя на неё сверху вниз. Её кожа, не привыкшая к грубым поводьям, была стерта до красноты. Прикосновение воды было столь же трепетным, как в ту лунную ночь, когда эти самые пальцы впервые коснулись сяо. Первая капля упала мне прямо на лоб. Я мгновенно напряглась, вскидывая взгляд к небу. Серые тучи так и плыли местами, но только Небожителям известно, станут ли они ливнем или нет. — Я знаю рецепт хорошей мази для твоих рук, — сказала я, подбирая поводья. — Прикажу служанкам, чтобы приготовили, когда вернёмся в Медное Сердце. Нам нужно поскорее уходить. Из-за дождя дороги могут быстро превратиться в глиняные капканы, в которых кони завязнут. Но Фань Гуаньюй словно не слышала. — Ты знала, что эта река течет к моему дому? — прошептала она, подставляя лицо небу. — Капля крови, оброненная здесь, впитается в землю, когда крестьяне будут поливать там свои поля. Дом Фань по сути тоже плоть от плоти Мэн. Дождь застучал о землю, набираясь силы. Конь начал нервно топать и метаться из стороны в сторону, одёргивая поводья, чувствуя мою спешку. Я понимала, что если сейчас ливень ударит в полную силу, краска на волосах просто не выдержит. Она потечёт по лицу и шее подобно дешевому макияжу танцовщицы из цветочного дома, обнажая эти проклятые белые пряди. Я лихорадочно огляделась и заметила в скале над нами темный зев пещеры. Не раздумывая, я перехватила Фань Гуаньюй, забросив на свое седло, и свистнула её кобыле. Девушка не успела опомниться. Я погнала коня вверх, вливая ци в его жилы, чтобы ускорить бег. Мы влетели под своды пещеры в тот момент, когда небо разверзлось сплошной стеной воды. Я отпустила девушку и поспешно слезла с противоположной стороны, прикрываясь спиной коня. В холке он был ростом с меня, но я всё же пригнулась, пока воротила дорожную сумку, притороченную к седлу. Там должна была быть запасная накидка, которая могла бы закрыть голову, списав всё на капризность волос от чрезмерной влаги. Мысленно я продолжала убеждать себя, что всё в порядке, я не стану посмешищем или изгоем, пигмент держится, а не сползает частично, разъедаясь на каштановые и рыжие тона. Но, вывернув сумку, я поняла, что выложила её утром, посчитав лишним грузом. Короткий, дикий смешок слетел с моих губ, прежде чем влага стала скапливаться в глазах. — Ты насмехаешься не над небом, которое сорвало вуаль, — раздался за спиной её голос, полный проницательности. Фань Гуаньюй положила руку на моё плечо. — Ты боишься, что все увидят: великий наследник Медного Сердца — лишь девушка, чья власть так же непрочна, как этот чёрный сок в твоих волосах. Я обернулась так резко, что влага с моих ресниц сорвалась сама. Рука сама взметнулась вверх, ухватываясь за воротник Фань Гуаньюй. Я хотела обрушить на неё весь свой гнев за это вскрытое, обнаженное бесчестие, приказать молчать, напомнив, что за такое в Чиянь Ди платят головой. Но слова так и не слетели с губ. Она не боялась меня. С самой первой нашей встречи она не испытывала того же трепета передо мной, как слуги или подчинённые. Моя уверенность, ковавшаяся годами, дала трещину. Юную барышню Мэн презирали за излишнюю вспыльчивость и переменчивость. На неё никогда не смотрели так — с пониманием. — Мы обе — лишь товар для наших отцов, Мэн Цуэр, — её слова едва были различимы, перекрываясь гулом ливня снаружи. — Одна — как «ценное приобретение» для укрепления власти, другая — как инструмент для её удержания. Нас не спрашивают, нас просто выставляют на показ, подкрашивая изъяны. Пальцы вцепились в её воротник сильнее, до хруста податливого шелка, но вместо того, чтобы толкнуть её к стене и приказать молчать, я замерла, пытаясь найти, где пролегает граница моей ненависти. Она существовала, я уверена в этом, ведь выстроила её сама. Но почему-то не смогла её найти. Я подалась вперед, ослепленная желанием заткнуть её. Фань Гуаньюй не отшатнулась. Напротив, её ладони легли мне на затылок, а пальцы запутались в мокрых прядях. Ей было безразлично, что черная краска оставит грязные следы на её безупречных рукавах. Она приняла мой позор, мои губы так же естественно, как приняла свою участь тогда на мосту. Ведомая инстинктом обладания, который был единственным знакомым мне способом выразить чувства, я начала распускать слои её ханьфу. Я хотела подчинить её, как подчиняла самых строптивых коней, превратить из неразрешимой загадки в осязаемую, понятную реальность. Узлы на завязках путались, шелк сопротивлялся, но я была неумолима. Коротким, резким рывком я вытянула шнуры верхнего платья, позволяя тяжелой ткани сползти с плеч, обнажая её бледную кожу. Фань Гуаньюй тяжело дышала, и эти выдохи обжигали мою шею. Её руки, вопреки собственной грубости, мягко скользили по моей спине, постепенно перехватывая контроль над каждым нашим вдохом. Я искала подтверждения своей победы в её дрожи, в нарастающем жаре тел. Мы опустились на холодный пол пещеры, и я подалась вперед для финального шага, намереваясь полностью забрать контроль над ней, лишить всякой воли, кроме моей. Моя рука уже коснулась её бедра, когда запястья сдавило. Хватка оказалась удивительно крепкой, лишённой всякой девичьей слабости. Фань Гуаньюй не оттолкнула меня, но заставила остановиться. Молчание, повисшее между нами, заставило сердце колотиться чаще. Хотелось накрыть его, спрятать, чтобы оно не звучало громче, чем дождь снаружи. — Нам не стоит возвращаться в Медное Сердце, — сказала она на удивление ровно, несмотря на сбитое дыхание. Её испачканный краской ханьфу небрежно свисал надо мной. В этот миг я почувствовала себя невыносимо глупо. — Мой брак уже предрешен, — продолжила она. — Брат распускал слухи о моей культивации лишь до тех пор, пока это набивало мою цену. Я для него — залог в выгодной сделке, которую он выдаст за план отца. Значит, шпионы не лгали. Её всё же решили выдать за Жуань Лицзюня, старшего сына клана Жуань. Говорили, что его чистота сравнима лишь с нефритом горы Куньлунь, а манеры столь безупречны, что дикие птицы затихают, когда он касается флейты. Это была идеальная реализация стратагемы «Обмануть небо, чтобы переплыть море»: отправить Фань Гуаньюй в Медное Сердце под видом ученицы, чтобы на самом деле вонзить клинок в спину Мэн-цзунчжу. — Если мы вернемся, — она схватила мое лицо, не оставляя выбора и вынуждая смотреть ей в глаза. — тебе никогда не стать владыкой Медного Сердца. Но наверное ты и так это знаешь, не так ли? Мы можем отправиться сейчас дальше Алых Скал, следуя реке. Мы будем заниматься культивацией и ею зарабатывать на жизнь. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Дезертирство. Выход, равноправный не свободе, а позору до конца жизни. Ей было это понять. Она не знала вес долга, который превыше собственных желаний. Фань Гуаньюй, заметив в моем взгляде лишь презрение, медленно отстранилась. Она начала поправлять свои одежды, спокойно, стараясь не смотреть больше на меня. Её руки временами подрагивали. — Тогда это последний раз, когда мы видимся, — произнесла она, направляясь к своей кобыле. Я смотрела ей в спину, зная, что должна сделать, но не решаясь. Тело отказывалось подчиняться, отказывалось вставать. Вепрь — символ моего дома, потому что не сворачивает с пути. Я понимала не только, что она собирается сделать, а также и какую цену нам обеим придётся за это заплатить. Если барышня Фань исчезнет под моим надзором, это станет несмываемым пятном в репутации отца и всего рода Мэн. Я опозорю нас, разрушу альянс, докажу свою несостоятельность прежде, чем вступлю в должность главы Дома Летающих Топоров. Я заставила себя встать через силу. Союз Жуань и Фань должен состояться, чтобы устроить нам торговую блокаду. Война — дело тонкое. Первый шаг с их стороны оправдает применение силы с нашей. Отец соберёт войско, а в его отсутствие я приму управление Чиянь Ди на себя. В прямом столкновении у Дома Летающих Топоров нет равных. Мы победим этот Альянс, и их плодородная почва перейдёт под наше прямое управление. — Ты вернешься со мной, — бросила я, мертвой хваткой вцепившись в её запястье. — По собственному желанию или скованной. Решай. Дождь за пределами пещеры превратился в сплошную стену, стирая границы между землей и небом. Ждать, пока стихия утихнет, означало подписать себе приговор. Старейшины клана, эти стервятники в судейских мантиях, только и ждали повода, чтобы объявить меня «непригодной». Опоздание на прием к такому важному гостю стало бы для них последним аргументом. Но как только я пересеку главные ворота, под взглядами десятков слуг и воинов, белые пряди станут достоянием общественности в суеверном Чиянь Ди. Фань Гуаньюй попыталась высвободиться, заставляя мои ладони с помощью ци полыхать от жара там, где я её касалась. Мои губы искривились в хищной улыбке. Боль в теле была настолько привычной, что ожогами меня не запугать. Не поддаваясь иллюзорному чувству, что руки вот-вот превратятся в уголь, если не разомкнуть хватку, я усадила её на коня, применив в ответ самое ценное заклинание матушки — «ледяной узел Лэн». Духовная энергия сковала её тело, лишая возможности говорить и сопротивляться, но оставляя способность держаться в седле. Фань Гуаньюй посмотрела на меня с верху с такой невыносимой жалостью, что, казалось, пленник здесь я, а не она. Мы въехали в Медное Сердце через неприметный вход для прислуги, утопая в грязи. Су Ли первая заметила проступившие серебряные полосы и поспешила набросить на меня простынь, которую несла в прачечную. Уже в своих покоях, под аккомпанемент её ворчания и лихорадочного метания кисточки по волосам, я пыталась унять дрожь. Служанка втирала свежий пигмент, слой за слоем возвращая мне маску наследника. В зале для приёма запах благовоний смешивался с ароматом жареного мяса тех самых коз, чья кровь сегодня напитала землю. Я направилась к возвышению, где по правую руку от отца всегда стояло мое кресло. Но путь мне преградил старый распорядитель. Его поклон был безупречен, но в жесте, которым он указал на место в дальнем конце стола, среди младших офицеров и вассалов, сквозило нечто беспощадное. — Приказ главы дома, — прошептал он, не поднимая глаз. Я замерла в недоумении. Холод, зародившийся в кончиках пальцев, медленно пополз к сердцу. Мой взгляд метнулся к матери. Лэн Бинхуа, чье место всегда было во главе стола, теперь сидела там, где обычно располагались те, чьё присутствие лишь терпят. Она сидела идеально прямо, её лицо напоминало нефритовое изваяние, но я видела, как побелели её пальцы, сжимающие край стола. Я хотела броситься на защиту её достоинства, но Лэн Бинхуа едва заметно качнула головой. Звон колокольчиков и цепей в её волосах, призванный успокаивать, показался резким и невыносимым как скрежет цепей о каменный пол. Она принимала этот удар стойко, как и подобает жрице, хотя её статус только что рухнул с вершин величия до уровня наложницы при юной девчонке. И она просила меня не делать ситуацию ещё более унизительной. Рядом с моим отцом, на месте, которое по праву принадлежало матушке, сидела теперь Фань Гуаньюй. Её лицо было скрыто под слоем густой пудры и румян, но в её взгляде, устремленном на меня, читалась такая глубокая печаль, какую не способен передать ни один поэт. И тогда всё, что она пыталась сказать мне с самого начала, обрело смысл. Каждое недосказанное слово. Если Мэн Ханьдэ перейдет к открытому насилию, это даст Императору или клану Жуань легитимный повод вмешаться для «защиты» вассалов и уничтожить клан Мэн. Генерал управляет армией, пока солдаты сыты. Отец принял то же решение, что и я. Выбрал долг, а не привязанность. Если взять Фань Гуаньюй в жёны, их земли стали бы личными угодьями главы клана Мэн, позволяя «Улыбчивому генералу» требовать от клана Жуань пересмотра налогов или угрожать им военным ответом за «грабеж его семьи», а не просто каких-то торговцев травами. Когда ритуальные слова о помолвке были озвучены, я почувствовала, как что-то вонзилось под ребра, словно зазубренный наконечник невидимой стрелы.