Разбить и склеить

Драко пронесся по коридорам Хогвартса, словно его преследовал Пожиратель Смерти.  Слова Гермионы резали его острее любого заклятия. «Трусость». «Предатель». Он пытался защитить ее, защитить их всех, от той участи, что постигнет его, если он не выполнит приказ. Но она этого не поняла. И, возможно, никогда не поймет. Ворвавшись в подземелья Слизерина, он едва сдержал желание просто трансгрессировать куда подальше. В гостиной сидела Панси Паркинсон, нахмурившись над пергаментом, и Блейз Забини, небрежно откинувшись в кресле. Их взгляды скользнули по нему, полные обычного безразличия, но Драко чувствовал, как за этим безразличием скрываются подозрения, а, возможно, и любопытство. — Что с тобой, Малфой? Словно привидение увидел, — протянул Забини, даже не меняя позы. — Не твое дело, Забини, — прошипел Драко, чувствуя, как его горло сжимается. Ему хотелось кричать, но он не мог. Он был Малфоем. Он не мог позволить себе слабость. Он почти бегом поднялся в свою спальню, захлопнув за собой дверь. Его дыхание было тяжелым и прерывистым. Малфой отбросил флакон с зельем на кровать, где тот ударился о груду смятых пергаментов. Среди них он заметил два конверта. Один — с гербом Малфоев, другой — без, но с характерным угловатым почерком его матери. Вначале он открыл письмо отца. Строгий, каллиграфический шрифт Люциуса предвещал лишь беду. *«Драко, До меня дошли слухи о твоем промедлении. Темный Лорд крайне недоволен тем, что Mors Vitis не пустила достаточно глубокие корни. Теплицы — лишь малая часть плана. Хогвартс должен быть ослаблен изнутри, его древние обереги должны иссякнуть. Если ты не сможешь выполнить эту простую задачу, другие будут вынуждены. А с ними придут и последствия для нашей семьи. Помни, что ждет тех, кто подводит Лорда. Твоя мать... Её участь будет зависеть от твоей верности. Заверши начатое. Немедленно. Люциус Малфой.»* Драко смял пергамент в руке, чувствуя, как злость и отчаяние борются внутри него. «Простая задача», — едко подумал он. Простая задача принести Смертоносную лозу, которая выпьет жизнь из Хогвартса, из земли, которую Невилл любил больше, чем себя самого. Простая задача, которая стоила ему доверия чертовой упертой Грейнджер. Он распечатал второе письмо. Почерк матери был менее резким, но не менее тревожным. *«Мой дорогой Драко, Я молюсь за тебя каждый день. Твой отец очень беспокоится. Лорд... Он становится все нетерпеливее. Пожалуйста, будь осторожен. Сделай все, что в твоих силах, чтобы не навлечь на себя его гнев. Я знаю, как тебе тяжело, но ты должен быть сильным. Семья рассчитывает на тебя. Наш род... Он должен выжить. Любящая тебя мать, Нарцисса.»* «Семья рассчитывает на тебя». Как же он ненавидел эту фразу. Она была ядом, сковывавшим его по рукам и ногам. Он был не солдатом, а заложником. Он не хотел ослаблять Хогвартс, он не хотел быть тем, кто принесет Волдеморту победу. Он хотел просто... Жить. И он почти поверил, что Гермиона могла быть частью этой жизни, свободной от тени Лорда. Он посмотрел на флакон с контр-зельем. Сколько раз он перепроверял ингредиенты, варил его втайне, рискуя всем? Он пытался найти выход, лазейку, способ выполнить приказ Волдеморта и спасти Хогвартс. Семя Mors Vitis должно было пустить корни, как требовал отец, но он планировал ввести нейтрализатор до того, как его сила станет необратимой. Это был его единственный шанс. Его глупый план. Гермиона... Её слова эхом отдавались в ушах. «Как я могу снова тебе верить? Ты снова выбрал ложь». Она думала, что он ее предал. И, в ее глазах, так оно и было. Он не мог объяснить ей всего, не мог подвергнуть ее опасности, раскрыв истинное положение вещей. И теперь он потерял то единственное, что давало ему хоть каплю надежды. В груди нарастала холодная, пронизывающая боль. Не физическая, но глубокая, разъедающая. Ему было страшно за мать, страшно за себя. Но сильнее всего было отчаяние от того, что он не смог быть тем, кого Гермиона могла бы уважать. Он был обречен быть злодеем в этой истории, даже если всеми силами пытался этому сопротивляться. Он снова остался один, запертый в золотой клетке своей фамилии, с клеймом, которое не сотрешь.  Единственное, что он чувствовал, это глухую, безысходную тоску.