Разбить и склеить

Декабрьский вторник выдался серым и бесконечным, словно само время замерзло в ожидании чего-то неизбежного. Учебный день превратился в череду механических действий. На Зельеварении Гермиона и Драко работали по разные стороны кабинета, разделенные не только столами, но и невидимой стеной из неловкости и невысказанных слов. Профессор Слизнорт что-то весело вещал о «напитке живой смерти», но Гермиона видела только, как бледные пальцы Малфоя сжимают нож для резки ингредиентов. Они не перекинулись ни словом, но каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались над кипящими котлами, воздух между ними натягивался, как струна.  Вечером, когда за окнами Башни Старост завыла метель, превращая мир в белое ничто, они оказались в своей гостиной. Драко сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к камину. В его руках было письмо с печатью Мэнора, которое он так и не решился распечатать. Гермиона сидела за своим столом, окруженная горами пергамента, но за последний час она не написала ни строчки. Тишина была такой плотной, что слышно было, как потрескивают поленья и как бьется её собственное сердце. — Ты сегодня весь день сама не своя, Грейнджер, — первым нарушил молчание Драко. Его голос был хриплым, лишенным привычного яда. — Даже на Зельях... Ты была похожа на привидение. Ни одного едкого замечания по поводу моего неправильно нарезанного корня валерианы. Ни одной лекции о том, как важно соблюдать температурный режим. Ты просто смотрела в пустоту. Что-то случилось? Гермиона медленно отложила перо. Оно соскользнуло с подставки, оставив на пергаменте длинный чернильный след, похожий на шрам. Она повернулась к нему, обхватив плечи руками, словно пытаясь согреться в теплой комнате. — А смысл, Малфой? — тихо произнесла она, глядя не на него, а на пляшущие языки пламени. — Ты всё равно делаешь всё по-своему. И знаешь... Сегодня это кажется таким неважным. Все эти баллы, корни, зелья... Когда за стенами замка гибнут люди. Она сделала глубокий вдох и наконец посмотрела ему прямо в глаза. — Расскажи мне, Драко. Только честно. Без твоих масок и сарказма. О чем ты думаешь по ночам, когда не можешь уснуть? Что ты чувствуешь, когда просыпаешься и понимаешь, что этот день может стать последним для твоей матери? Или для тебя самого? Каково это — жить в ожидании смерти, которая может прийти из твоего же собственного дома? Драко горько усмехнулся, откидывая голову на спинку кресла и закрывая глаза. Свет камина подчеркивал острые скулы и глубокие тени под глазами. — Чувствую? Я чувствую себя крысой, загнанной в угол, Гермиона. Каждое утро — это ожидание удара. Ты не знаешь, каково это — носить на руке клеймо, которое пульсирует от каждого упоминания Его имени. Моя жизнь превратилась в бесконечный математический расчет: сколько лжи я должен скормить отцу, сколько — Снейпу, и какую часть себя я должен окончательно похоронить, чтобы просто пережить следующую неделю. Это не жизнь, это медленное гниение заживо под слоем дорогой мантии. — Я тоже боюсь, — призналась она, и её голос дрогнул, став почти шепотом. — Каждый раз, когда я открываю газету, у меня холодеет внутри. Я боюсь, что мы проиграем. Боюсь, что Гарри не справится. Но больше всего, Драко... Больше всего я боюсь потерять саму себя. Стать такой же холодной, расчетливой и пустой, как те, с кем мы сражаемся. Я боюсь, что война выжжет во мне всё живое. — Ты не станешь такой, — Драко открыл глаза и посмотрел на неё с пугающей серьезностью. — В тебе слишком много этого... Раздражающего, чистого гриффиндорского света. Он бесит меня до зубной боли, Грейнджер. Он напоминает мне о том, кем я никогда не стану. Но этот свет — единственное настоящее, что осталось в этом проклятом замке. Если он погаснет в тебе, то в этом мире действительно больше не за что будет бороться. — Ты тоже не такой, каким хочешь казаться, — Гермиона пересела со стула на ковер у камина, оказавшись совсем рядом с его креслом. — Я видела, как ты спасал ту венерину мухоловку Невилла. Я видела, как ты выглядел после того, как отдал свою кровь, чтобы остановить лозу. Зачем всё это, Драко? Если ты так ненавидишь этот мир и нас всех, зачем ты рискуешь собой ради спасения теплицы? — Потому что я не хочу быть чудовищем! — он вдруг резко подался вперед, сокращая расстояние между ними. В его глазах отражалось пламя камина. — Ты думаешь, мне нравится эта роль? Я не хочу убивать, Грейнджер! Я не хочу этой славы, этой чистоты крови, этого безумия! Я хочу... Я просто хочу, чтобы тишина перестала быть угрожающей. Чтобы я мог сидеть здесь, в этой башне, и спорить с тобой о какой-нибудь чепухе вроде древних рун или нумерологии, не думая о том, что завтра мне могут приказать направить палочку в твою грудь. Они замолчали.  Воздух в комнате стал тяжелым от признаний. Гермиона чувствовала тепло, исходящее от него, и видела, как дрожат его пальцы. В этот момент они были не врагами, не старостами и не солдатами. Они были просто двумя израненными подростками, которым не оставили выбора. — Мы выживем, Драко, — прошептала она, на мгновение коснувшись его колена кончиками пальцев. — Мы найдем способ. — Надеюсь, — он накрыл её руку своей. Его ладонь была холодной, но хватка — отчаянной. — Но боюсь, что цена за это выживание будет такой, что мы сами себя не узнаем.