Разбить и склеить

Прошел год. Год, который для большинства стал вечной ночью под черным, беззвездным небом Британии. Солнце, казалось, забыло свой путь на эту землю, уступая место вечной мгле. Орден Феникса превратился в теневое, подпольное движение сопротивления, скрывающееся по лесам, заброшенным поместьям и древним, забытым убежищам. Каждый новый день был битвой за выживание.  Гермиона Грейнджер изменилась до неузнаваемости. В её глазах, когда-то полных огня юношеского энтузиазма и безграничной жажды знаний, теперь поселилась холодная, расчетливая сталь. Год боли и потерь выжег в ней все эмоции, оставив лишь функцию. Она стала одним из ведущих целителей Ордена, потому что на войне люди ломались быстрее, чем она успевала их чинить. Её руки, некогда нежные и привыкшие к перу и книгам, теперь постоянно были либо в крови, либо в вязких целебных зельях. Сердце она заперла в самый глубокий сейф своего сознания, чтобы не чувствовать больше ничего, кроме долга и необходимости. Однажды вечером, когда зимний туман окутал Лондон, превращая знакомые улицы в призрачные лабиринты, отряд Кингсли Шелк, де-факто главы Ордена, вернулся с очередного, на этот раз успешного, рейда. Они захватили конвой с ценными артефактами и, что еще важнее, нескольких высокопоставленных Пожирателей Смерти, включая тех, кто занимал ключевые позиции в новой иерархии Волдеморта. — У нас пленные, Гермиона, — Кингсли, чьи плечи были опущены от хронической усталости, снял свой промокший, заляпанный грязью плащ. Его лицо было измождено, но в глазах горел огонь упорства. — Среди них есть те, кто был очень близок к Лорду. Нам нужно, чтобы ты их осмотрела. Они ценны. Нам нужны они живыми для допроса. Сделай всё возможное. Гермиона, облаченная в простой, но практичный целительский халат, направилась в подвал, который теперь служил временной тюрьмой Ордена. Сырой, холодный воздух был пропитан запахом плесени, отчаяния и нечищеных клеток. Она шла вдоль ряда железных камер, внимательно осматривая каждого пленного. Кто-то стонал от ран, кто-то был без сознания, а кто-то смотрел на неё с пустой, отрешённой злобой, словно готовый в любой момент броситься на неё. И тут, в самом конце ряда, её взгляд упал на последнюю, самую укреплённую камеру. Внутри, на охапке грязной соломы, сидел человек. На нем была черная мантия, расшитая серебряной нитью и каким-то новым, пугающим узором — символом особой власти, отличительной чертой тех, кто занимал самые высокие посты в новой иерархии Тёмного Лорда. Он медленно поднял голову, и Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под её ног, а сердце, которое она так тщательно заперла, болезненно сжимается. Это был Драко Малфой. Но это был не тот Драко, которого она знала, не тот напуганный подросток, скрывающийся за маской высокомерия. Перед ней сидел мужчина. Его лицо было исхудавшим, но черты стали резче, жёстче, словно высеченные из камня. В глазах, некогда серых и полных тоски, теперь плескалась бездонная, ледяная пустота. Эти глаза видели слишком много смертей, слишком много ужаса, чтобы в них осталось хоть что-то от прежнего мальчишки. Теперь его называли «Вершителем Судеб». Правой рукой Волдеморта, его личным палачом и, по слухам, гениальным стратегом, чьи идеи позволили Волдеморту так быстро сокрушить сопротивление. Его имя вызывало страх у тысяч, а его присутствие, говорили, заставляло людей признаваться в самых страшных грехах. Их взгляды встретились. На долю секунды Гермиона ожидала увидеть в его глазах насмешку, торжество, возможно, даже жалость. Но там не было ничего, кроме бездонной, холодной пустоты, словно его душа выгорела дотла. — Грейнджер, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась скрытая сила, которая вибрировала, как натянутая струна. — Спустя столько времени... Ты всё ещё латаешь раны тех, кто безнадежен? Гермиона сделала шаг вперед, сжимая палочку в руке, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Молчи, Малфой. Я здесь только для того, чтобы ты не сдох раньше, чем Кингсли сможет допросить тебя. Тебя оставят в живых, только если ты будешь полезен. Она быстро, профессионально осмотрела его. Физических ран почти не было, но внутренне он был истерзан. Это было видно по его бледному цвету лица, по синякам под глазами, по тому, как он держался, словно невидимая сила удерживала его от падения. После осмотра Гермиона поднялась в кабинет Кингсли. Министр выглядел измождённым, под глазами залегли тёмные круги, но в его взгляде горела последняя искра надежды.  — У нас есть шанс, Гермиона, — сказал он, потирая виски. — Несколько Пожирателей, которые были очень близки к Волдеморту, сейчас у нас. Мы знаем, что он готовит что-то грандиозное, но не знаем деталей. Нам нужен кто-то, кто сможет пробраться в его доверие. Кто-то, кто знает их порядки, их слабости, их тайные коды. Ты училась среди них, ты знаешь их изнутри. Есть у тебя на примете кто-то, кого мы могли бы завербовать? Или использовать? Гермиона подошла к окну, глядя на пустынную, туманную улицу Лондона, освещённую тусклым светом магических фонарей. В её сознании всплыло Рождество в Башне Старост. Её собственная исповедь, его руки, которые нежно касались её. Его выбор остаться в Хогвартсе, когда все его бросили. Его глаза, полные пустоты, когда она видела его сегодня. — Малфой, — сказала она чётко, оборачиваясь к Кингсли. Её голос был лишен колебаний. Кингсли замер, уронив перо на стол. Его брови взлетели вверх от изумления. — Ты шутишь? Гермиона, он — Вершитель Судеб! Он спланировал и уничтожил наше сопротивление в Лондоне за неделю! Он был правой рукой Волдеморта! Он участвовал в нападении на Хогвартс, он стоял рядом, когда Дамблдор умирал! Ты думаешь, он согласится? Он скорее убьет себя, чем повернётся против Лорда. Он фанатично предан. — Нет, — Гермиона ответила твёрдо, чувствуя, как внутри неё разгорается странное, опасное пламя. — Он не предан. Он — пленник, Кингсли. Пленник своего имени, своей судьбы. Я видела его сегодня, а до этого — в Хогвартсе. В его глазах нет ни капли верности, только глубочайшая, всепоглощающая ненависть. Ко всему миру и, думаю, к самому себе. Он самый высокопоставленный из наших пленных. Он знает планы Волдеморта, он знает их тактику, их секретные ходы. И, возможно, он — единственный, кто может подобраться к Волдеморту достаточно близко, чтобы дать нам шанс на победу. — И ты думаешь, он согласится? — Кингсли скептически прищурился. — Зачем ему рисковать своей жизнью, своим положением? Он на вершине власти. Ему нет смысла идти против Лорда. — Потому что он не наслаждается этой властью, Кингсли. Он её ненавидит. Она его убивает. Я видела это в его глазах, когда он был в Хогвартсе. Он загнан в угол, как зверь, которого не выпускают из клетки. И, возможно, он устал. Устал быть тем, кого он изображает. Устал от этой вечной игры. Дай мне поговорить с ним. Я знаю, как начать. Я скажу ему, что у нас есть информация о его семье — то, что может помочь его матери, если он согласится сотрудничать. Я знаю, на какие струны надавить. На те, которые он сам так тщательно скрывает от всех. Кингсли долго молчал, пристально глядя на Гермиону, словно пытаясь понять, не играет ли она с огнем, и не сгорела ли она сама в этой войне. — Хорошо, — наконец выдохнул он, устало потирая лоб. — Я дам тебе один шанс. Только один. Я сам буду присутствовать, но останусь в тени, чтобы он меня не видел. Но, Гермиона, ты должна понимать: если он попытается тебя убить, или использовать как-то иначе, или если он выдаст наше местоположение через какую-то ментальную связь... Я лично его убью. Без колебаний. И, Гермиона, ты должна быть готова. Я не смогу тебя защитить, если что-то пойдет не так. Ты будешь одна против него.  Гермиона кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она знала, что идет на невероятный риск, что играет с собственной жизнью и жизнями всех, кто остался в Ордене. Это была сделка с дьяволом, но в мире, где Гарри и Рон были мертвы, а Волдеморт правил железной рукой, дьявол был её единственным, отчаянным шансом на спасение. Она должна была выяснить, осталось ли в «Вершителе Судеб» хоть что-то от того мальчика, который когда-то, в полумраке Башни Старост, казался ей спасением и к которому она испытывала те запретные чувства, которые до сих пор жгли её изнутри.