Разбить и склеить

В тот четверг небо было необычайно спокойным. Ветер стих, и только мерный шум прибоя нарушал тишину. Гермиона закончила осмотр и уже собиралась убрать зелья в сумку, когда Драко внезапно перехватил её руку. Его ладонь была горячей, вопреки ночной прохладе. — Ты ведь так и не вспомнила, не так ли? — тихо спросил он. Гермиона замерла, не поднимая глаз. — О чем ты? — О Рождестве в Хогвартсе. Шестой курс. Тот вечер, когда ты решила, что огневиски — лучшее лекарство от разбитого сердца. Гермиона почувствовала, как волна жаркого смущения накрывает её. Тот вечер был заперт в самом темном углу её памяти, покрытый туманом алкогольного беспамятства. — Я... Я помню только обрывки, — пробормотала она, пытаясь высвободить руку. —Это было сто лет назад, Малфой. Мир тогда еще не лежал в руинах. — А я помню всё, — он притянул её ближе, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я помню, как ты плакала у меня на плече. А потом... Потом ты затихла, посмотрела на меня так, как никогда не смотрела прежде, и сказала: «Почему меня тянет к тебе, Малфой? Почему из всех людей в этом замке мне хочется быть именно здесь?». Гермиона затаила дыхание. Эти слова, произнесенные его низким, вибрирующим голосом, эхом отозвались в её нынешнем состоянии. — Я была пьяна, — повторила она, но голос прозвучал неубедительно. — Возможно. Но пьяные говорят то, о чем трезвые боятся даже думать. Ты и сейчас боишься, Грейнджер. Боишься признать, что этот «кошмар», как ты называешь наши встречи, — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой. Он не дал ей ответить. Драко действовал стремительно. Вытащив из кармана старую серебряную зажигалку — порт-ключ, который он подготовил заранее, — он крепко обнял её за талию. Мир мгновенно схлопнулся в точку, внутренности скрутило привычным узлом трансгрессии, и через мгновение они оказались в совершенно другом месте. Это был номер в небольшом маггловском отеле на окраине Лондона. Комната была простой, почти стерильной: бежевые стены, мягкий свет торшера, широкая кровать с белоснежным бельем и запах чистоты, так не похожий на запах сырого штаба Ордена. Здесь не было магии, не было портретов, которые могли бы подслушивать, не было совы с дурными вестями. Только они.  Гермиона стояла посреди комнаты, дезориентированная и испуганная этой внезапной сменой обстановки. — Зачем мы здесь? Нас могут хватиться... Кингсли... — Кингсли думает, что ты на миссии. Пожиратели думают, что я на зачистке, — Драко подошел к ней, сбрасывая мантию прямо на пол. — У нас есть восемь часов, Грейнджер. Восемь часов, когда войны не существует. Когда нет Грейнджер и Малфоя. Он подошел вплотную, и на этот раз в его жестах не было осторожности. Он взял её лицо в свои ладони, и его большие пальцы мягко погладили её скулы. — Ты за этот год ни разу не назвала меня по имени. Даже когда зашивала мои раны. Даже когда мы целовались в крови на той башне. Назови меня. Сейчас. Здесь. Гермиона смотрела в его серые глаза, в которых сейчас не было холода — только мольба и затаенное пламя. Все барьеры, которые она выстраивала месяцами, все клятвы верности мертвым друзьям — всё это рухнуло под тяжестью его взгляда. — Драко... — выдохнула она, и это имя прозвучало как признание, как капитуляция.  Это слово стало сигналом. Он накрыл её губы своими в поцелуе, который был совсем не похож на их предыдущие столкновения. В нем было терпение, была нежность и глубокая, изматывающая жажда. Гермиона ответила с такой же силой, её руки вплелись в его светлые волосы, притягивая его еще ближе. Они раздевали друг друга лихорадочно, сбрасывая одежду, которая казалась им броней, мешающей дышать. Когда его кожа коснулась её, по телу Гермионы пробежали мурашки от остроты ощущений. Он уложил её на прохладные простыни, и его тело, сильное и израненное, накрыло её сверху. Близость была неистовой. Это не было похоже на романтическую сцену из книг — это был акт выживания. Они искали друг в друге подтверждение того, что они еще не превратились в камни, что их сердца еще способны гнать кровь. Шепот. Стоны. Жажда. Когда он вошел в неё, Гермиона судорожно выдохнула, вцепляясь в его плечи. Это было дико, страстно, и в то же время невероятно нежно. Это не было любовью, которая исцеляла. Это была любовь, которая сжигала дотла, оставляя за собой лишь пепел и ощущение острой, невыносимой близости. Впервые Гермиона не чувствовала себя «мозгом Ордена» или «единственной выжившей». Она была просто женщиной, чье имя Драко шептал в промежутках между поцелуями. А он... Он не был Вершителем Судеб. Он был Драко — потерянным, измученным и бесконечно преданным ей в эту минуту. Когда пик удовольствия прошел, оставив их опустошенными и дрожащими, они долго не размыкали объятий. Позже Драко молча поднял её на руки и отнес в ванную. Теплая вода из душа смывала с них пот, запах страха и липкое ощущение войны. Драко осторожно намыливал её спину, его движения были почти благоговейными. Гермиона прижалась спиной к его груди, чувствуя, как его губы касаются её мокрого плеча. Под струями воды они снова целовались — теперь уже лениво, долго, наслаждаясь самим фактом того, что им не нужно никуда бежать. Они вернулись в постель и заснули, сплетясь руками и ногами, словно боясь, что если один отпустит другого, то комната растворится, и они снова окажутся на разных сторонах баррикад. Это была их первая ночь спокойного сна за бесконечно долгий, кровавый год. Ночь, когда маггловский отель стал самым безопасным местом в мире.