Диагноз: Уокер

После того как Эми, завернутая в полотенце как в кокон, окончательно заняла стратегическую позицию у костра, а Элиас, наконец, вышел из воды и натянул свою — к счастью, оставшуюся сухой на берегу — рубашку, вечер начал обретать ту самую томную, золотистую густоту, которая бывает только в мае. Мясо было съедено, Оливер благополучно заснул в палатке, обнимая свой новый совочек, а Амелия, отчаявшись дождаться от Кевина взаимности, ушла слушать музыку в наушниках, оставив парня наедине с его блокнотом и чувством глубочайшего облегчения. Наступило время «тяжелой артиллерии». Эми, как и обещала, открыла первую бутылку пива, злорадно поглядывая на Кевина. — Пей, малец. Сегодня ты — наш назначенный выживший. Если я решу заехать в кювет, ты должен будешь выхватить руль и спасти мою Audi. Это часть твоей резидентуры, — она сунула ему в руки банку лимонада и отсалютовала своей бутылкой Элиасу. Уокер сидел на бревне, привалившись спиной к дереву. Пламя костра плясало в его глазах, а расстегнутая рубашка всё еще давала Эми слишком много поводов для размышлений о мужской анатомии. Он открыл свою бутылку, сделал внушительный глоток, Дэни на это хитро улыбнулся. — Мясо — божественное, — прошамкала Ноа, вытирая жирные пальцы салфеткой. — Дэни, если мы разведемся, я отсужу у тебя этот рецепт маринада. — Даже не мечтай, — отозвался Дэни, переворачивая решетку. — Это государственная тайна. Мне ее передал один сержант в обмен на блок сигарет и молчание о том, где он потерял свой шлем. Элиас хрипло хохотнул, делая глоток пива. — Сержант Миллер? Тот, который умудрился застрять в люке БТРа задницей, когда мы уходили из того кишлака? — Он самый! — Дэни просиял, указывая на Уокера щипцами для мяса. — Господи, ты помнишь ту ночь? Мы думали, нас накроют минометами, а этот идиот орал: «Тяните меня, суки, я не хочу умереть с голой задницей наружу!». Кевин, сидевший рядом с Амелией и пытавшийся незаметно придвинуться ближе, поперхнулся лимонадом. — Мы его тогда маслом поливали, — Элиас улыбнулся, глядя в огонь, и в этой улыбке не было ничего от того холодного тренера, которого знал Кевин. Это была улыбка человека, прошедшего через ад и нашедшего там повод поржать. — Машинным. Другого не было. Он потом неделю вонял как старый гараж и скользил на стульях. — А тот сухпаек? — подхватил Дэни, входя в раж. — Помнишь, когда поставки задержали на три дня? Мы жрали какую-то прессованную дрянь, на которой даже даты не было. — «Завтрак туриста» 1982 года, — кивнул Элиас. — На вкус как картон, вымоченный в солярке. Я тогда сказал, что если выживу, то женюсь на первой женщине, которая приготовит мне нормальный стейк. Эми фыркнула, громко отхлебывая пиво. — И как успехи, Уокер? Много кандидаток с стейками в очереди? — Пока только Дэни, но как видешь он занят, — парировал он, никто не сдержался разрываюсь в смехе.Ноа закатила глаза так сильно, что казалось, они сейчас сделают оборот вокруг своей оси. — Послушайте историю Эми, эта дура с шестнадцати лет в больницах была чаще, чем дома. Элиас удивленно приподнял брови. Он мог предполагать, что Мур была бунтаркой, но думал, что это проявлялось как-то иначе. Ну, знаете, подпольная татуировка, сигареты за школой, угон машины у отца. А не... вот это вот всё. Сама же брюнетка сделала два больших глотка пива (она предпочла бы что-то покрепче, пиво её не берёт, только разжигает жажду нормального алкоголя) и с грохотом поставила банку на стол. — Эх, молодость... — она откинулась на бревне, принимая позу бывалого рассказчика. — Дело было так. Я тогда работала санитаркой в операционной, и у нас в отделении был ремонт. Больница была, скажем так, задрипанной. Стерильность — понятие условное, ближе к философскому. Попасть в оперблок тогда можно было только через лифт. Единственный. Древний. Который, как выяснилось позже, имел собственное мнение по поводу того, кого возить, а кого — нет. Эми переводила взгляд с одного лица на другое. Было приятно, что тебя слушают с интересом и не перебивают. Даже Элиас, который обычно во время её монологов делал вид, что занят спасением мира или подсчётом калорий в шашлыке, сейчас смотрел на неё с неподдельным любопытством. — Короче, сидим мы с моей медсестрой, крутим марлю. В прямом смысле. Из туалета терапии, половина которого стала хирургией. — Ноа при этом скривилась, видимо, представив старую больницу, где запах болезни и гноя смешивался с ароматами хлорки и надежды «авось пронесёт». — И тут слышим: из туалета ор! Настоящий, бабский, с подвыванием. Мы с ней ломанулись — дверь заперта. Смотрим на старших в коридоре — стоят, как статуи. Никто не двинулся. И тут медсестра с перевязочной— ,она показала в воздухе кавычки,—женщина с бицепсами лучше, чем у Шварценеггера в лучшие годы, разбегается и выносит эту дверь хренову. Просто выносит, вместе с косяком. Как пенопласт. — А в туалете, значит, две бабки. У одной сердце остановилось — прямо на унитазе, представляете? А вторая орёт так, будто её режут. Мы эту, которая с остановкой, на каталку — и бегом. Почтовые помогали, мы со стороны смотрим, как одна из них прям на нее падает. Прям всем телом. Сверху. Она отпила пива. В этот же день, но ночью, лифт — падла, сломался. Мы после операции, хотим в медсестринскую, час ночи, с нами почему-то был хирург, он сказал, что ему похуй он спать, и завалился на кушетку и захрапел так, что инструменты на столе дрожали. Мы с ней сели за стол, смотрим друг на друга. Она говорит: «Ну и ночка». Я говорю: «Это ещё цветочки». И мы просто сидим. Минута. Пять. Десять. Я уже начала клевать носом, Наташка вообще откинулась на стуле и, кажется, видела десятый сон. И тут этот хирург резко просыпается. Эми сделала страшные глаза. — Подскакивает, глаза бешеные, смотрит на нас и орёт: «ТЫ МАТЬ МОЮ УВАЖАЕШЬ?» Ноа поперхнулась пивом. Дэни заржал в голос. Амелия, забыв про книгу, смотрела на Эми с обожанием. — Мы с медсестричкой офигели. Сидим, молчим, боимся дышать. А он на нас посмотрел, подозрительно так, потом перевернулся на другой бок и снова захрапел. Всё. Больше ни слова. — Гениально, — выдохнул Дэни. — Это ещё не всё, — Эми подняла палец. — Где-то часа через два я поняла, что если ещё минуту просижу на этом жёстком стуле, моя попа подаст на меня в суд за жестокое обращение. И тут я вспомнила про каталку. Она заговорщицки понизила голос: — Ту самую. На которой днём везли труп. Я подошла к ней, проверила колёса — заблокировала, чтоб не покатилась. Сняла с неё всё, что могло напоминать о недавних событиях — простыню там, подголовник — и просто легла. Эми развела руки в стороны, изображая, как развалилась на каталке. — Пиздец не удобно. Брат мой, когда узнал эту историю, ржал надо мной полгода. До сих пор, кстати, при каждой встрече напоминает: «А помнишь, как ты на труповозке дрыхла?» Она с хриплым смехом открыла себе еще одну банку пива, брюнетка пила его вместо лимонада, сколько не пей она всегда, до обидного, оставалась трезвой. Эми чувствовала себя отлично, тепло от костра, друзья рядом, водитель есть. Повернув голову в сторону Элиаса, она замерла. Уокер сидел совсем рядом. Слишком рядом. Его плечо, обтянутое тонкой тканью рубашки, плотно прижималось к её плечу, тот не смеялся открыто, как Дэни или Кевин, лишь смотрел. Смотрел не смея оторваться. Эми сглотнула. Для нее стало большой неожиданностью, что Уокер ,оказывается, сидел с ней так, что их бедра соприкосались. Мур скользнула по нему взглядом. Уокер улыбнулся ей. Она была обволакивающей, мягкой, какой-то неприлично обворожительной. Его обычно жесткие губы расслабились, а те самые ямочки, которые Эми считала своим персональным проклятием, стали глубже. Взгляд его был подернут легким туманом, но при этом сфокусирован исключительно на её лице — с такой интенсивностью, будто он пытался запомнить каждый её вдох. — Уокер? — Эми подозрительно прищурилась, игнорируя то, как за грудиной приятно сжалось от его внимания. — Ты вообще здесь? Она глянула на количество банок рядом с его ногой и тупо замерла. Всего три. Снова перевела взгляд на Элиаса, тот поплыл, лицо было пунцово красным, не только от солнечных ванн, что он невольно принял, пока рубил дрова. Мужчина не ответил. Вместо этого он медленно, почти лениво, протянул руку. Грубые пальцы нежно отодвинули махровое полотенце и коснулись горячей кожи предплечья. Эми тупо смотрела, как его лицо светиться от удовлетворения. — О, я думал, он научился пить за то время, что мы не виделись.— Дэни весело прищурил глаза. То, что Элиас не умел пить знал весь полк и не уставал об этом каждый раз шутить. Правило трех рюмок, так они это назвали. Их полковник сдувался вне зависимости от того, что выпил. Смешки посыпались со всех сторон. — Три банки? — Эми расхохоталась, хотя внутри у неё всё затрепетало от того, как Элиас продолжал медленно поглаживать её руку большим пальцем. — Уокер, серьезно? Тебя вынесло с трех банок? Ты же огромный мужик! Ты должен переваривать спирт на завтрак, а ты… ты же в хлам! Она насмешливо ткнула его пальцем в бок, ожидая привычной колкости или того, что он перехватит её руку и вывернет (в шутку, конечно). Но Элиас лишь тихо, утробно хмыкнул. Он подался еще ближе, так что запах его кожи — смесь озерной воды, кедра и хмеля — окутал её плотнее, чем полотенце. — Я не пьян. — А я королева Англии. Было приятно знать, что при своей серьёзности и мощности, физиология Уокера играла против него. Ей вдруг захотелось ущипнуть его за ужасно красные щеки. Он был милым, когда выпит. — Тебя даже Кевин перепьёт! Брюнет взглянул на Кевина. Все выжидающе смотрели, что же он сделает. Потрескивание костра лишь наколяло обстановку и чувство предвкушения. — Не пей, ты за рулем! — он сказал это таким лтеческим тоном, что Ноа вцепилась в руку мужа и от смеха начала его трясти. Дэни сотрясся в хохоте, согнувшись. Кевин покраснел, сдавленно выдавив что-то похожие на "Мистер Уокер, я не пью, не пью...". — Слышал, малец? Командир бдит, даже когда у него в глазах двоится! — Хороший мальчик, — пробормотал Элиас, и его рука, до этого нежно гладившая предплечье Эми, вдруг осмелела. Он притянул ее ближе, приобняв за бок и тяжело опустил голову ей на плечо. — Ты позорище воисков, Уокер —, Мур взяла бутылку прохладной воды и поставила ее на затылок мужчины. Дома она обязательно поставит ему капельницу или просто проследит, чтобы не стало плохо. — Даже я в семнадцать пила лучше... Элиас вздрогнул от резкого холода пластиковой бутылки, но головы не поднял. Напротив, он словно специально посильнее вжался лицом в её шею, ловя остатки тепла, которое ещё не успело вытеснить ледяное прикосновение воды. Его дыхание — горячее, мерное — опаляло кожу Эми, заставляя её внутренний «медицинский сканер» сбоить. — Пей лучше воду, чудо природы, — проворчала она, пытаясь удержать бутылку у его затылка и одновременно не выпустить собственное пиво. — У тебя сейчас сосуды в голове чечётку бьют. Если ты решишь выдать мне здесь гипертонический криз, я тебя в озеро кину. Он приоткрыл глаза — мутные от алкоголя, но пугающе сфокусированные на розовом кварце, который покоился в ложбинке её ключиц. В этот момент весь шум костра, хохот Дэни и стрёкот сверчков словно отошли на задний план, оставляя их в вакууме. — Ты будешь это носить, если я подарю тебе что-то ещё?.. — он запнулся на мгновение, и его голос сорвался на хриплый шепот. — Хочу... надеть тебе кольцо на палец... Щетина мягко поцарапала кожу на ключице при повороте головы. Элиас смотрел на нее выжидающе, ждал слово "да". Эми замерла с бутылкой воды в руке, чувствуя, как мир вокруг неё просто перестает вращаться. Привычного страха от этих слов не было. Наоборот. На щеках вслыл внезапный жар, она чувствовала, что сгорает от смущения и наверняка попытайся она что-нибудь сказать начала бы заикаться через каждое слово. Все протоколы о оказании помощи в миг стерлись из памяти. Колени предательски задрожали. Ей показалось, что она может упасть, хотя сидит. — Ты серьезно сейчас? — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, совсем не её. Элиас не ответил. Он просто смотрел на неё снизу вверх — с этой неудобной позиции, лёжа у неё на плече, — и в его затуманенных алкоголем глазах было столько абсолютной, непоколебимой уверенности, что у Эми перехватило дыхание. — Ты сказал «кольцо», — уточнила она, на всякий случай. — Не браслет, не серёжки, не... не запасной нож для выживания. Кольцо. — Кольцо, — эхом отозвался он, и его пальцы, всё ещё лежащие на её талии, чуть сжались. — На палец. Вот этот. Он слегка качнул головой в сторону её левой руки, и его щетина снова царапнула нежную кожу ключицы. Дэни и Ноа болтали о чем-то своём, Кевин пошёл проверить Оливера.Эми смотрела на Элиаса и чувствовала, как внутри неё рушатся последние стены. Те самые, которые она строила годами. Кирпичик за кирпичиком. Чтобы никто не подобрался слишком близко. Чтобы никто не увидел, как на самом деле страшно ей быть одной. А он подошёл. Вломился. Разрушил всё к чертям. И сейчас сидел, пьяный, красный, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё так, будто она — единственное, что имеет значение. — Повторишь это, когда будешь трезвым. — улыбка появилась сама собой. Радость наполнило все ее тело. Она склеивала в голове все трещины, что появились за годы жёсткой работы и одиночества. Эми честно старалась разнообразить свою жизнь, путешествия, встречи с друзьями, обучение, работа. Но никогда она не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас. Пьяный бред звучал для нее, как обещание, если Уокер сказал — он обязательно сделает. — Кев, хватай ключи, поедешь домой —, она кинула ему ключи от своей Audi, — Можешь приехать на ней потом на смену, со станции заберу. Парень легко поймал ключи, покрутила их на пальце, мысль, что она разрешила ему ехать на ней вызвала восторг. «Она мне доверяет свою Audi. Я теперь не просто фельдшер, я — хранитель тачки!» Но следом появилось негодование. — А машина Мистера Уокера? — Я отвезу нас на ней. — Брюнетка кивнула на Элиаса. Кевин нахмурился. — Пьяная? Дэни свистнул. — Ты ее пьяной еще не видел! Ноа рассмеялась. Вспомнила как они бредили после абсента. Кевин кивнул, он уверен в том, как Эми держится за рулём. В машине было тепло и тихо. Элиас сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и, кажется, боролся со сном. Эми вела аккуратно, не как обычно, сбавив скорость на поворотах и плавно тормозя на светофорах. — Ты меня жалеешь? — Ни капли, я бы еще больше над тобой издевалась. Правда, кто же знал, что сляжешь после 3 банок пива. — Последнюю я не допил. Эми прыснула. Покосилась на него, пока дорога была без поворотов. Он выглядел... домашним. Уставшим. Расслабленным. Не тем собранным, идеально выверенным Элиасом, который всегда начеку, всегда контролирует ситуацию. А просто мужчиной, которому хорошо и спокойно рядом с ней. Она остановилась на красный и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так... цельно. Она забирает свои слова обратно. Тащить огромного мужика тяжело. Когда он бухай — еще тяжелее. — Давай, Уокер, — пропыхтела Эми, подхватывая его под руку и затаскивая внутрь. — Ты у меня всю спину сорвёшь. И кто после этого будет дежурить на твоих тренировках? В его квартире было темно и стерильно, как всегда. Эми включила свет в прихожей и повела его в спальню. — Садись. Он послушно рухнул на край кровати. Эми опустилась перед ним на корточки, стягивая с него кроссовки. Пальцы привычно нащупали шнурки, развязали узлы. Она потащила кроссовки в прихожию, чтобы утром у него не произошёл инфаркт. Она заметила маленького керамического ёжика на его тумбочке у кровати. «Не похоже не него... » Не спрашивая разрешения Мур расстегнула рубашку. Пуговицы поддавались легко. Ткань разошлась, открывая вид на грудь, на тёмную дорожку волос, уходящую вниз, на шрамы, которые она уже видела, но к которым до сих пор не привыкла. — Ты меня раздеваешь, — констатировал он с лёгким удивлением. В комнату попадал свет из прихожей,но он не мог развеять полумрак спальни. Эми чувствовала его взгляд, пристальный, будто он ждёт от неё чего-то другого. Она не позволила себе касаться больше, чем положено. — Я тебя укладываю, — поправила она, стаскивая рубашку с плеч. — Ложись. — Ты можешь лечь рядом. — прозвучало ни как просьба, скорее истина, которую она еще не познала. Мур укрыла его, ничего не говоря в ответ. Элиас успел взять ее за руку, пока она ее не убрала. — Побудь со мной немного, прошу... Брюнетка встретилась с ним взглядом. Уокер смотрел умоляюще, так словно, его сердце разорветься, если она откажется. Эми присела на край кровати. Эми присела на край матраса, который едва заметно просел под её весом. Тишина квартиры, обычно казавшаяся холодной и пустой, сейчас давила на уши, заставляя слышать каждый удар собственного сердца. Она не убирала руку, позволяя его горячим пальцам сжимать свою ладонь. — Пять минут, Уокер, — прошептала она, глядя куда-то в район его ключиц, лишь бы не встречаться с этим невыносимо честным взглядом. — Только пять минут, пока ты не вырубишься. Элиас не ответил. Он просто закрыл глаза, но хватку не ослабил. Эми смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Тот суровый полковник, который гонял ребят до седьмого пота, сейчас выглядел беззащитным — и эта беззащитность была его самым мощным оружием против неё. «Хочу надеть тебе кольцо на палец». Слова, сказанные пьяным шёпотом у костра, эхом ударились о стенки её черепа. Раньше, всего пару месяцев назад, от одной такой фразы она бы уже сидела в машине, выжимая педаль газа в пол, мчась к границе штата. Кольца, обязательства, «навсегда» — всё это было синонимом клетки. Она всегда гордилась своей свободой. Но сейчас, глядя на его расслабленное лицо, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, она с ужасом поняла, что не хочет бежать. «Если он предложит... я ведь не откажусь», — эта мысль пронзила её острее ножа. Она посмотрела на их переплетённые пальцы. Его рука была огромной, грубой, созданной для оружия и войны, но сейчас она держала её с такой нежностью, словно Эми была сделана из того же хрупкого стекла, что и этот дурацкий ёжик на тумбочке. Внезапно перед глазами возникла картина, от которой у неё перехватило дыхание. Не операционная, не бар, не пустая холодная квартира. А утро. Здесь, в этой комнате. Солнце бьёт через жалюзи, пахнет кофе, который он варит так, что ложка стоит, а по коридору шлёпают маленькие босые ноги. Дочка. Эми вдруг почувствовала щемящую тоску в груди. Девочка. С его невозможными ямочками на щеках и ее волосами. С его упрямым подбородком и её невыносимым характером. Маленькая катастрофа, которая будет вить из него верёвки, а он, этот суровый Уокер, будет позволять ей заплетать их и красить ему ногти маркерами. «Боже, блять, я пропала», — констатировала она про себя, чувствуя, как внутри рушатся последние бастионы. Все её страхи — что она не создана для семьи, что она сломает любого, кто приблизится, что любовь — это слабость, — всё это рассыпалось в пыль прямо сейчас, рядом с этим пьяным, уставшим мужчиной. Она могла бы просыпаться с ним каждый день. Слушать его ворчание по утрам, воровать его футболки, потому что в них уютнее, спорить до хрипоты о чем угодно, и знать, что вечером, как бы сильно они ни ругались, он всё равно притянет её к себе вот так же, как сейчас. Не отпуская. Её независимость, которую она носила как доспех, вдруг показалась ей такой тяжелой и ненужной. Зачем нужны доспехи, если война окончена? Эми осторожно, свободной рукой, убрала прядь волос с его лба. Элиас во сне чуть повернул голову к её ладони, выдохнув её имя. — Спи, Уокер, — прошептала она, и её голос дрогнул от нежности, которую она больше не могла скрывать. — Я не убегу. Он сжал её ладонь сильнее.