Перейти черту

Купер понял, что ему здесь не рады, сразу же, как только они вошли в форпост. Им бы проще было повесить снаружи табличку вроде «ГУЛЯМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН» или ещё какую-нибудь хрень. Полно таких городков в Пустоши, так что он даже удивился, почему здесь этого не сделали, учитывая их совершенно очевидную неприязнь к гулям. Обычно он просто игнорировал злобные взгляды, усмешки и оскорбления, которые ловил от некоторых людей. За двести лет такого отношения он стал почти полностью невосприимчив к отвращению и недоверию. Чёрт, большинство вообще боялось его настолько, что ограничивалось молчаливыми взглядами. Но сейчас с ним была Люси — и это делало его более дёрганым, чем обычно. Его-то они могли бояться, а вот Люси — вряд ли. А значит, им ничего не мешало выплёскивать ненависть и на неё. Конечно же, Люси болтала без умолку, не замечая грязных взглядов, которыми отвечали на её радостные приветствия. Купер же видел всё прекрасно. Он видел осуждение в их глазах и то, как кривились их губы, стоило им заметить руку Люси, продетую в сгиб его локтя. Несколько особенно смелых ублюдков откровенно пялились на неё — хищный блеск в глазах скользил вслед за мягким покачиванием её бёдер. Каждый раз, когда он ловил взгляд одного из этих глазельщиков, Купер оскаливался, с трудом сдерживая желание перестрелять их всех к чёртовой матери. Если какой-то город и заслуживал быть стёртым с лица земли, то этот — точно. Но, как бы сильно ему ни хотелось убить каждого, кто на них пялился, он сдерживался. Если бы он был один — плевать, рискнул бы. Но рядом была Люси, а значит, нужно было быть осторожным. Последнее, чего он хотел, — чтобы её задело в перестрелке. К тому же, она вряд ли обрадовалась бы, если бы он начал убивать людей просто за то, что они — мудаки. Хотя, по его мнению, это была вполне веская причина. Если бы у них не было проблем со стимпаками и РадХ, он бы уже тащил её отсюда прочь, пока никому не пришло в голову открыто выразить своё недовольство. Но вместо этого он позволил ей говорить, а сам оставался настороже. Проходящих мимо он рассматривал из-под полей шляпы, держа руку поближе к оружию. — Сколько? — спросила Люси угрюмого торговца, нахмурившись, услышав цену. Они поторговались ещё несколько минут, прежде чем пришли к соглашению. — Спасибо, — сказала она с улыбкой. Продавец её проигнорировал. Люси это не смутило: она сунула лекарства в рюкзак и снова взяла Купера под руку. — Всё взяли? Он мысленно молился, чтобы ответ был «да». Жители города уже даже не пытались скрывать своё отвращение, и это начинало его всерьёз напрягать. Пока что они только смотрели и шептались, но Купер чувствовал — весь город в шаге от того, чтобы наброситься на них. Она задумчиво постучала пальцем по подбородку, словно не замечая нарастающего напряжения. — Думаю, да. А тебе что-нибудь нужно? — Единственное, что мне нужно, — это свалить из этой дыры к чертям собачьим. — Но мы же только пришли, — она чуть наклонила голову, нахмурившись. — Мы не можем немного прогуляться? О! Можно еды купить. Тут наверняка есть бар или что-то вроде того. Там будут и еда, и выпивка. — Не сегодня, милая. Купер почувствовал укол в сердце, увидев её разочарованное лицо, но ему было бы куда больнее, если бы она погибла. Особенно если бы это случилось по его вине. Да, он предупреждал её, но знал, что она ему не поверила. Ей вбили в голову Золотое правило так крепко, что она просто не могла принять мир, где людей ненавидят за то, какие они есть. — Давай уберёмся отсюда, пока окончательно не нарвались на неприятности. Она упёрлась, отказываясь идти к выходу. Купер на секунду задумался, не закинуть ли её на плечо и не утащить ли силой. Вместо этого он зарычал. Судя по увиденному, местным бы очень не понравилось, если бы гуль таскал за собой гладкокожую. Даже если эта гладкокожая действовала ему на нервы до дрожи. — На случай, если ты вдруг не заметила, — прошипел он, — нас тут не встречают с распростёртыми объятиями. Она моргнула, глядя на него с искренним недоумением. — Почему? — Ты слепая или просто, блядь, тупая? Слова сорвались с его губ сквозь сжатые зубы. Ему хотелось, чтобы хоть раз она просто послушалась его. Без споров. Без миллиона чёртовых вопросов. Из всех женщин в этом проклятом мире — почему именно она? Может, это была карма за всё дерьмо, которое он натворил. Какое-то извращённое божественное наказание. Он так долго причинял людям боль и не чувствовал ничего — пока Люси не влетела в его жизнь. Теперь половину времени он боялся, что она уйдёт, а вторую — что она погибнет. Если бы он не любил её так сильно, он, наверное, уже придушил бы её. Просто ради тишины в голове. — Не смей со мной так разговаривать, мистер, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я не ребёнок. Он открыл рот, чтобы заорать, но с щелчком сомкнул зубы. Им не нужно было ещё больше внимания. — Я тебя предупреждал. Не раз. Но, видимо, у тебя в ушах вата, так что слушай внимательно. — Хорошо, — пробормотала она, и вся её злость будто сдулась. Если бы он не был так зол, ему стало бы стыдно за то, как она сразу поникла. — Эти милые люди, — сухо продолжил он, — терпеть не могут гулей. А уж тем более — когда такая красивая девочка вроде тебя водится с одним из них. — Я не понимаю, какое им дело до того, с кем я выбираю быть, — Люси скрестила руки, упрямо вскинув подбородок. — Это никак не влияет на их жизнь. — Может, и так, — пожал плечами Купер. — Но так устроен мир. Люди ненавидят других с самого начала времён. — Это всё равно неправильно. Купер заметил, что вокруг них начала собираться толпа. Если они не уберутся отсюда прямо сейчас, ситуация очень быстро станет опасным. Ему нужно было вытащить Люси к чертям подальше, пока не начали свистеть пули. Что было легче сказать, чем сделать. Упрямо сжатая челюсть ясно давала понять: уходить она не собиралась, пока не выскажет местным всё, что о них думает. Даже после всего, что она повидала и пережила, Люси так и не утратила чувства справедливости и веры в то, что люди в большинстве своём всё-таки хорошие. Если бы эти убеждения не грозили им ранениями, он бы нашёл всё это забавным. Может быть, даже немного милым. Но поскольку их вот-вот могли пристрелить, ему это казалось лишь чертовски раздражающим. Он наклонился так, что их лбы мягко соприкоснулись. — Мы уходим, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Когда она открыла рот, чтобы возразить, он лишь сильнее нахмурился. — Сейчас же. Её взгляд скользнул к небольшой толпе, после чего она опустила подбородок и один раз кивнула. — Ладно, — согласилась она, и губы у неё задрожали. Её подавленный вид заставил его почувствовать себя самым большим ублюдком во всей Пустоши. И всё же он предпочёл ранить её чувства сейчас, чем потом видеть её раненой или мёртвой. Она переживёт. Он и раньше был с ней куда жестче. Крик на неё едва ли входил в первую сотню «Хреновых вещей, которые Купер сделал Люси». И всё равно, что бы он ни делал и ни говорил, она продолжала его прощать. Он этого не заслуживал. Ни капли. После их стычки с работорговцами он и так захлёбывался собственными сожалениями, когда дело касалось её. Если бы он мог вернуться назад и остановить себя, не совершать все те ужасные поступки по отношению к ней, он бы сделал это. Но он не мог, и потому остался с грузом вины, с которым не знал, что делать. Это было отвратительное чувство. Он уже давно забыл, каково это — испытывать вину. Давным-давно перестал сожалеть о своих поступках. Может, в самом начале ему и было плохо из-за убийств и калечений, но он даже не был уверен, правда ли это. Первые годы в Пустоши слились в сплошное месиво, и к тому моменту, как он вообще начал что-то понимать, ему уже было глубоко насрать. А потом в его жизнь локтями влезла одна большеглазая женщина, у которой доброты было больше, чем здравого смысла, и он снова начал чувствовать вину. Ему это чувство совсем не нравилось. Когда он нашёл её — всю в крови, с таким видом, будто у неё сердце разрывается, — он испугался до чёртиков, решив, что её ранили. Но когда она расплакалась, ему стало ещё хуже. Он не был человеком, привыкшим утешать, но в тот момент это было единственное, чего он хотел. Он хотел обнять её крепко-крепко и никогда не отпускать, пообещать, что она больше никогда не будет чувствовать себя так, защитить её от всех ужасов Пустоши. Он не смог сделать ничего из этого. Поэтому он просто держал её, пока она плакала, и надеялся, что этого будет достаточно. Когда она наконец перестала рыдать, он испытал облегчение. Всем иногда нужно хорошенько поплакать, и он не собирался ей этого запрещать. Но потом она заговорила об их прошлом. Он знал: мёртвая женщина напротив напоминала ей о том, что было раньше, о том, что он с ней сделал, и о боли, которую причинил. Она подняла на него взгляд — большие глаза всё ещё были полны слёз — и потребовала объяснений. И тот жалкий кусок плоти, который у него заменял сердце, едва не разорвался. Он изо всех сил попытался показать, как ему жаль, и это даже не было ложью. Нет, он ненавидел себя за всё зло, которое причинил этой женщине, и понимал: сколько бы он ни прожил, загладить это он не сможет. И всё же она его простила. Без условий. Просто так. Купер, чёрт возьми, не заслуживал ни унции её прощения. И уж точно не заслуживал её саму. Он знал это с того самого момента, как начал что-то к ней чувствовать. И, видит бог, он пытался оттолкнуть её. Он был не тем человеком, который заслуживает что-то настолько… хорошее. Но в конце концов он не смог устоять перед этим светом. Он касался её, сделал её своей и поклялся, что станет лучше. Что будет лучше. Ради неё. Потому что она заслуживала большего, чем хладнокровный убийца. Человек, у которого на руках столько крови, что он не верил, будто их когда-нибудь удастся отмыть. Он не мог стереть своё прошлое и свои поступки, но собирался сделать всё, чёрт возьми, возможное, чтобы заслужить её прощение. И чтобы сохранить её в безопасности. Так что, как это обычно и бывает в Пустоши, всё стало опасным очень быстро, и единственным способом защитить её оказалось ранить её чувства. Ему это совсем не нравилось, но если выбирать между её безопасностью и её счастьем, он каждый раз выбрал бы безопасность. Когда они выходили из города, вслед им неслись шипящие комментарии. Некоторые из самых смелых плевались ненавистью, сверкая жестокими глазами. Им и правда стоило повесить табличку у ворот. Может, с ярко-красными буквами: «ГУЛЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Желательно капсом и с кучей восклицательных знаков. Это, возможно, уберегло бы других от той же ошибки, что совершили он и Люси, заехав в эту дыру. Если бы он знал, что это одно из тех поселений, где ненавидят гулей, он бы ни за что сюда не сунулся. И уж точно, чёрт возьми, не привёл бы с собой Люси. Когда до спасения без единой царапины оставались считаные секунды, какой-то идиот решил открыть свой поганый рот и всё испортить. Им определённо не везло. — Эй, детка, — свистнул в сторону Люси парень, едва доросший до бритвы. Она чуть заметно напряглась, но в остальном проигнорировала выкрик. Разумеется, юнец, не слишком обременённый интеллектом, решил испытать удачу. — Почему бы тебе не бросить этот труп и не найти себе настоящего мужика? Купер оскалился, глядя на парня. Пальцы дёрнулись у кобуры, пока он сверлил наглую рожу взглядом. Желание прострелить ублюдку голову боролось с инстинктом самосохранения. В своей стрельбе Купер не сомневался, но даже он не справился бы со всем городом сразу. Люси положила успокаивающую ладонь поверх его руки, тянущейся к оружию, и мягко улыбнулась, качнув головой. Прежде чем он успел возразить, она медленно оглядела клоуна с ног до головы. Парень попытался изобразить храбрость, но Купер заметил, как тот дёрнулся под её взглядом. Закончив осмотр, Люси приподняла бровь и отвернулась, полностью его списав. Каким-то образом, не сказав ни единого слова, она дала понять этому идиоту, насколько он ей безразличен. Купер был более чем впечатлён. Он предпочитал сначала стрелять, но должен был признать — она ударила куда больнее, чем пуля: по его самолюбию. Парень покраснел от её равнодушия, сжал кулаки и, захлёбываясь яростью, выплюнул: — Ебаная гулья шлюха. Он смотрел на неё так, будто она была самой грязной тварью на свете, хотя сам не годился даже для того, чтобы лизать ей сапоги. Либо парень был туп как пробка, либо у него были стальные яйца. Купер склонялся к первому варианту. Этим номером он подписал себе смертный приговор. Никто не разговаривал с Люси так — особенно при Купере. Если щенок так спешил на тот свет, Купер с радостью помог бы. Он выхватил пистолет и навёл его прямо на огромную тупую башку ублюдка. — Думаю, ты должен даме извинения. Задира выпятил грудь, сжав кулаки по бокам. Он строил из себя крутого, но Купер чуял запах страха. Парень дрожал в своих грёбаных ботинках, переводя взгляд с пистолета на гуля. По мнению Купера, вариантов у него было два: а) проглотить гордость и извиниться б) продолжать быть мудаком и получить пулю В его возрасте идиоты часто считают, что умереть лучше, чем прослыть трусом. Современная молодёжь. Парень громко сглотнул и всё же попёр вперёд, как самый тупой ублюдок на всём Пустошном шарике. — Я тут дам не вижу, — усмехнулся он, кривя губу и глядя на Люси. — Только шлюху. Толпа стихла, все взгляды устремились на происходящее. Если бы этот идиот не лез к девушке Купера, он бы почти восхитился его яйцами. Почти. Даже если это было чертовски глупо. Его рот сейчас убивал его быстрее, чем пуля — просто он был слишком туп, чтобы это понять. Купер шагнул ближе и прижал ствол пистолета прямо к центру лба парня. — Последний шанс, прежде чем я размажу твои мозги по этому грёбаному городу. Лицо парня побледнело, но он всё равно продолжал нарываться. — Если ты меня убьёшь, они убьют тебя. Купер скользнул взглядом по толпе и оскалился в хищной ухмылке. — Пусть попробуют. Догмит, почувствовав себя обделённой вниманием, зарычала на собравшихся. Несколько более умных людей тихо свалили, пока пёс или гуль не сорвались. Менее сообразительные достали оружие и навели его на Купера. Он их проигнорировал, не сводя глаз с дрожащего парня перед собой. — Купер, всё нормально, — Люси мягко коснулась его руки. — Пойдём. Просто уйдём. Он встретился с её умоляющим взглядом, стиснув зубы так, что заныла челюсть. — Ему нужно выучить, что такое грёбаные манеры. И я собираюсь преподать ему этот урок. — Пожалуйста. С рычанием он опустил пистолет, уступив её тихой просьбе. Никто из них не заслуживал её милосердия. Они были недостойны даже дышать тем же воздухом, что и она, не то что судить её. И всё же она здесь — спасает их никчёмные жизни. Это могло бы быть смиряюще, если бы в его облучённой душе ещё оставались хоть какие-то угрызения совести. Но их не было, так что это просто бесило его. — Да-да, слушай свою шлюху, гуль. Люси закатила глаза, глядя на показную браваду пацана. — Ты хочешь, чтобы он тебя убил? — Э-э… нет. — Тогда я советую тебе заткнуться нахуй, — с приторной сладостью сказала она. Когда парень захлопнул пасть, Люси повернулась к Куперу: — Мы можем уже уйти? — Этот кусок дерьма, — Купер ткнул в парня пистолетом, — оскорбил тебя. Почему он вообще должен остаться в живых? Люси упёрла руки в бёдра и уставилась на него, напомнив ему миссис Дэвис — его учительницу в пятом классе. В детстве та пугала его до усрачки. Одного её строгого взгляда хватало, чтобы кровь стыла в жилах. А Люси… что ж, она вполне могла бы с ней посоревноваться. — Ладно, — прорычал он, убирая пистолет в кобуру. — Похоже, сегодня твой счастливый день, сынок. Парень с облегчением выдохнул и отступил назад. Толпа, почуяв, что веселье закончилось, опустила оружие. Куперу всё ещё хотелось перестрелять их всех — чисто из принципа. Ему было плевать, как его называли и какими взглядами сверлили, но то, как они обращались с Люси, вызывало желание убить каждого до единого. Но её облегчённая улыбка удержала его руку. — Вам всем должно быть стыдно, — отчитала оставшихся горожан Люси. — Гули могут выглядеть иначе, но они всё ещё люди и заслуживают уважения. Надеюсь, в следующий раз вы это вспомните, когда через ваш город будет проходить гуль. — Гули — не люди, леди, — выкрикнул кто-то из толпы. — Мы лучше этих чёртовых зомби, — добавил другой голос. Послышалось ещё несколько грубых реплик, но Купер их уже не слушал. Он слышал всё это дерьмо раньше, и спустя двести лет ему стало окончательно плевать. Чёрт, он даже использовал эту ненависть, чтобы держать людей на расстоянии. Если напугать их достаточно сильно, они оставляли его в покое. Именно так, как ему нравилось. Он пытался провернуть этот фокус и с Люси, когда они только познакомились. Не сработало, разумеется. Ну, поначалу она его действительно боялась — но не из-за того, что он гуль. Скорее всего, из-за гулпера. Или пальца. Или попытки продать её на органы. После истории с Супер-Дупер Маркетом она больше его не боялась. Даже спасла ему жизнь, вместо того чтобы убить, как он того заслуживал. А теперь, вопреки всякому здравому смыслу, позволяла его шершавым рукам скользить по своей гладкой коже, отвечала на его поцелуи такой же жгучей жаждой и принимала его в своей постели каждую чёртову ночь. Чокнутая девчонка, подумал он, прекрасно зная, что не заслуживает её. Ни на йоту. Но он собирался держаться за неё столько, сколько сможет. Может, даже вечно — если она позволит. Даже когда ему хотелось её придушить. Если она продолжит это своё праведное, добродетельное дерьмо, то в конце концов её убьют. Что его реально взбесит. Или ему придётся перебить кучу народу. А это уже взбесит её, потому что к массовым убийствам она относилась без энтузиазма. Даже если (когда) они этого заслуживали. — Всё, с меня хватит, — фыркнула Люси. — Пошли отсюда. — Я, вообще-то, именно это и пытался сделать всё это грёбаное время, — пробормотал он себе под нос, проигнорировав её раздражённый вздох. Он цокнул языком Догмиту, чтобы та перестала рычать на людей и пошла за ними. Жаль, что на Люси это не действовало. Его жизнь была бы куда проще, если бы действовало, но он сильно сомневался, что она хорошо отреагировала бы, начни он обращаться с ней как с собакой. Хотя мысль была забавной. Позади них поднялась волна насмешек и оскорблений. Некоторые были адресованы ему, но большинство — Люси. Она напряглась рядом с ним — то ли от боли, то ли от ярости. Её реакция заставила его скрежетнуть зубами, чувствуя, как собственный гнев вспыхивает с новой силой. — Может, он и гуль, но всё равно лучше всех вас, — сказала она. Люси потянулась к его руке и переплела их пальцы. — А шлюхам, вообще-то, платят. Я же делаю это бесплатно, — закончила она с довольной ухмылкой и ушла прочь, словно королева. Он пробормотал себе под нос целую череду ругательств, пока они уходили. Её прощальный выпад только сильнее их разозлил. Одно дело — когда люди с подозрением относятся к отношениям между гулем и гладкокожей. Да, они могли быть грубыми, но редко доходили до насилия. Всё менялось в одно мгновение, стоило появиться доказательствам. За свои двести с лишним лет он видел самые разные наказания для гулей и гладкокожих, с которыми те связывались. Иногда их изгоняли или избивали. А иногда… иногда оба оказывались мертвы. Он подумывал отпустить её руку, но решил позволить ей насладиться этим моментом. Тем более что, как только они выберутся отсюда, он собирался прожечь ей уши парой отборных выражений. Ей нужно быть осторожнее — и с чувствами, и со словами. И, как бы это ни было для него мучительно, ему придётся останавливать её, когда она делает что-то глупое. Например, держит его за руку и улыбается так, будто ей не всё равно. Особенно там, что в Пустоши считалось цивилизацией. Даже если её слова и прикосновения согревали холодные, давно мёртвые закоулки его сердца, пришло время пресечь всё это публичное проявление чувств на корню. Пока это не стоило ей жизни. Потому что Купер мог жить с множеством неправильных вещей. Но без неё — не мог.