Где ангелы странствуют по морю

POV: Эсми

Я всегда была упрямой женщиной и потому не слишком жаловала традиции. Но если уж какая-то из них возникала по моей собственной инициативе, я держалась за неё с особым удовольствием и с завидным постоянством хранила её долгие годы. В течение последних двух лет, едва освоившись в мире людей, я неизменно уезжала в Рим в Первую ночь новогодних праздников. Весь декабрь я слышала, как люди взволнованно обсуждали грядущее торжество: гадали, какие костюмы наденут, какие блюда подадут на стол, сколько бокалов вина успеют осушить прежде, чем ночь подойдёт к концу. Это событие заинтриговало меня, и я поклялась однажды увидеть его собственными глазами. И не имело значения, что идти мне было не с кем. Если уж я куда-то выбиралась, то почти всегда была одна — и, признаться, мне это нравилось. И вот я стояла на пороге Нового года, с гордо поднятой головой и переполненная надеждами. Этой ночью я собиралась жить — насколько вообще уместно употреблять это слово. За окном моей опочивальни небо растекалось густым ядовито-фиолетовым сиянием, и сотни мерцающих звёзд подмигивали мне из темноты.Казалось, что ни одна из них не решилась бы пропустить этот таинственный праздник, что готовился, как загадочный карнавал. Стоило лишь поднять взгляд к ночному небу, как я ощущала изысканное приглашение присоединиться к торжеству. Уже доносился гул взволнованных голосов из соседних городков: люди готовились отправиться в Пизу на местные празднования. Я не раз встречала Первую ночь в Пизе, но её свет меркнул перед величием Рима. К счастью для меня, путь в Рим пешком казался сущим пустяком. Там, где другим приходилось с рассвета набивать кареты вещами, чтобы поскорее успеть в великий город, я могла преодолеть это расстояние всего за двадцать минут — благодаря своей сверхъестественной скорости. В том, чтобы быть вампиром, находились весьма приятные преимущества. К этому торжеству Джейн выбрала для меня роскошное платье из атласа цвета полуночной синевы — и призналась, что давно мечтала однажды облачиться в него сама. — У меня нет фигуры для такого наряда, — прошептала она с едва сдерживаемой печалью, проводя пальцами по прохладной синей ткани; в её глазах плескалась тоска. — Я никогда не смогу носить такие вещи, ведь мне никогда не стать полноценной… женщиной. Джейн среди Вольтури слыла самой склонной к мелодраме, особенно когда обстоятельства складывались не в её пользу. И всё же слово «женщина» она произнесла с такой надломленной интонацией, что в нём прозвучало томительное стремление к тому, что было обещано ей при рождении, но навсегда осталось недостижимым. Бедная Джейн была проклята и обречена навечно скитаться по миру в теле юной девушки. — Вот почему я должна ненавидеть всех… женщин, — надменно произнесла она, вздёрнув нос и вновь окутывая себя деланно-безразличной вуалью. Я нахмурилась, глядя на своё отражение в зеркале, и на мгновение меня охватило мимолётное чувство вины. Я надеялась не устраивать сцен, но всё же не могла отрицать: какая-то часть меня находила удовольствие в том, что пробуждала у Джейн зависть. Она была слишком юна, чтобы посещать празднества Первой ночи. Завидев ребёнка в толпе, горожане принялись бы глумливо прогонять её прочь. Должно быть, это невероятно раздражало — быть могущественным вампиром и в то же время осознавать, что возраст остаётся непреодолимой преградой. Он мешал ей проживать жизнь с полнотой, доступной остальным, хотя мы часто воспринимали возраст как нечто само собой разумеющееся. Краем глаза я заметила, как Джейн незаметно выскользнула из комнаты, высоко задрав нос, оставив меня наедине с собственным отражением в зеркале. Закончив закалывать волосы шпильками и подкрашивать губы, я наконец спустилась в зал, чтобы показать платье остальным. Мне пришлось вытерпеть привычные вожделенные взгляды Феликса — вампира, которого я больше всего любила дразнить своим обаянием. Он был уверен, что однажды я стану его парой, а я, в свою очередь, твёрдо намеревалась сделать всё, чтобы этого никогда не случилось.Самые двусмысленные намеки он отпускал лишь глазами, но я с наслаждением игнорировала их, заботясь при этом о том, чтобы, оборачиваясь, предоставить ему превосходный обзор моей обнажённой спины. Сульпиция, как и следовало ожидать, оказалась самой воодушевлённой моим визитом в Рим в Первую ночь. Я всегда считала её самой поддерживающей и искренней — она относилась ко мне не иначе, как к дочери, нередко прилагая немало усилий, чтобы создать для меня уют и довольство. Узнав о моём вечернем отъезде, она одарила меня тёплой, понимающей улыбкой. Остальные вампиры в зале отреагировали либо со сдержанным интересом, либо с полным равнодушием — ровно так, как я и ожидала. Зато Аро в этот вечер казался ко мне более расположенным, чем обычно, и в его взгляде таилась какая-то едва уловимая, магическая благосклонность. Перед уходом он предложил мне бокал тёплой человеческой крови — остаток последней трапезы его братьев — заметив, что мне понадобится вся возможная поддержка, если я намерена и дальше хранить верность своей непростой диете. Понимая, что ночью окажусь среди сотен полных жизни людей, я сочла разумным принять предложение. Благодаря членам моего ковена у меня появился столь лёгкий доступ к человеческой крови. При необходимости я могла сделать несколько глотков от их жертв, когда чувствовала, что самоконтроль начинает подводить. Такие редкие мгновения позволяли восстановить силы и удержаться на выбранном пути. Отказ от человеческой крови в пользу исключительно животной, вероятно, оказался бы для меня невозможным, если бы я не позволяла себе запретный вкус. Подобная уступка действительно помогала, однако вместе с тем рождала ощущение, будто я предаю собственные принципы. Порой я спрашивала себя, хватит ли мне силы когда-нибудь полностью посвятить себя выбранному пути? Эти размышления огорчали, но, думая о будущем, я обычно относила их к наименьшим из своих тревог. Впереди простиралась вечность, чтобы отточить самоконтроль. Какой вред способны причинить несколько глотков человеческой крови раз в неделю или около того? Когда я допила, Аро просиял довольной улыбкой. Он пожелал мне удачи, а его супруга подошла и обняла меня перед уходом. — Наслаждайся вечером, дорогая, — прошептала она мне на ухо. В её голосе сквозило что-то тёплое и искреннее, и это впечатление лишь усилило моё нетерпение — мне хотелось, чтобы Prima Notte началась уже сейчас.

***

Подобно хитрой летущей мыши, я бесшумно пробиралась сквозь безбрежные просторы опустевших равнин и мимо сонных городов на пути к Риму. Я двигалась быстрее людей, томящихся в скрипучих экипажах, выбирая тоннели и чёрные переулки, куда не осмеливался ступить ни один смертный в ночной час. Я скользила сквозь леса и улицы каждого края, через который пролегал мой путь, — лишь мимолётная вспышка полуночного шёлка, растворяющаяся в тенях.Ночь принадлежала мне, и в её холодных объятиях мои силы становились пугающе безграничными. Когда я стремительно вступила в пределы Лацио, далёкие огни вспыхнули ослепительным сиянием, а гул празднества, полный ликования, окутал меня, словно туман, пропитанный смехом и тайной. Я мчалась, кружась и тая в темноте пустынных улиц, и чувсвовала, как город вырастает вокруг меня — здания тянулись вверх, как каменные исполины, чем ближе я приближалась к сердцу Рима. Я улыбнулась, когда наконец оказалась на площади Навона — знакомое мигание фонарей и люди в маскарадных костюмах всколыхнули во мне воспоминания о прошлом годе. В прошлом году, когда я приезжала в Рим на Первую ночь, я прекрасно провела время. У меня было предчувствие, что в этот раз будет еще лучше. Я позволила себе погрузиться в благоухающую толпу. Все были полны волнения, и их энтузиазм был заразителен даже для меня. Я испытала мрачное облегчение, вспомнив, что последовала совету Аро и осушила лишний кубок крови перед тем, как покинуть дворец. Будь я хоть немного голоднее, находиться так близко к ним стало бы настоящим испытанием. Несмотря на безупречную память, я каждый раз будто заново забывала, сколь изнурительно сопротивляться аромату их крови. Одно дело — провести несколько часов рядом с одним или двумя смертными на открытом пространстве. И совсем другое — провести целую ночь среди сотен людей в самом сердце города С каждым годом самообладание давалось мне легче, но этой ночью, казалось, среди них было несколько особенно пьянящих созданий. Воздух казался приторно-сладким, вязким и удушающим — и этот аромат исходил вовсе не от засахаренных пирожных, что продавались у обочины. Я бесцельно бродила сквозь толпу, наслаждаясь многочисленными нелепыми зрелищами и уворачиваясь от спонтанных ливней конфетти, продвигаясь по кварталу. Я упивалась оцепеневшими, заворожёнными взглядами мужчин, которые цеплялись за меня, словно мотыльки за пламя. Именно поэтому я никогда не скрывалась под маской и не прятала себя за излишней мишурой костюмов — мне не было нужды в украшениях. Я предпочитала, чтобы меня видели такой, какой создала меня сама ночь: без прикрас, во всём своём безжалостном великолепии. Когда тёмная гладь фонтана на миг отразила мой облик, я позволила себе едва заметную усмешку. Зрелище было достойным внимания. Джейн наверняка осталась бы довольна — её выбор платья превратил меня в центр притяжения, в безмолвную ось этого хаотичного празднества. А ведь до полуночи оставалось ещё время. Бархатная тьма сияла сотнями огней — фонари свисали с каменных фасадов и балконов, будто застывшие звёзды, пойманные в сети города. С каждой минутой площадь Навона разгоралась всё ярче — и вместе с тем усиливался жар, исходящий от плотной массы человеческих тел, стекавшихся к празднеству. Вокруг меня раздавались возгласы во славу благословенного Нового года, голоса подхватывали друг друга, сливаясь в пёстрый, ликующий хор. Когда один особенно разгорячённый юноша затянул песню, к нему присоединились десятки — не меньше сорока — их пылкое, хоть и слегка опьянённое вином, воодушевление превратилось в шумную, трогательную демонстрацию патриотизма. Кривоватая усмешка коснулась моих губ, но я ограничилась лишь тем, что небрежно подняла руку, скрывая её тень, и направилась туда, где улица казалась тише и менее одержимой общим безумием. С холодным любопытством я следила за пёстрым шествием: всполохи ярких костюмов, тела, извивающиеся в танце, бледные мимы с застывшими улыбками — всё проносилось передо мной, словно лихорадочный сон. Я задержалась у уличного фокусника, который с нарочитой торжественностью извлёк из цилиндра белого кролика, и невольно поморщилась от густого запаха горячей еды — от которого у людей, несомненно, начинала течь слюна. Я уже собиралась перейти на перекрытую часть площади, когда из толпы мне бросился в глаза один мужчина. Его маска закрывала лицо куда меньше, чем было принято: открытая линия челюсти и высокий лоб делали его облик дерзким. В отличие от вычурных личин окружающих шутов, его маска была простой — обыкновенная чёрная ткань, без украшений, без позолоты, больше похожая на лоскут, каким разбойник прикрывает лицо, чтобы остаться неузнанным. Думаю, именно отсутствие на нём драгоценностей и дешёвого блеска показалось мне особенно любопытным. Ни золота, ни камней, ни показной роскоши — лишь строгая аскетичность. На нём красовался бархатный чёрный жилет с высоким воротом, подчёркивающим линию шеи, под ним — брюки цвета морской глубины и чёрные сапоги. Его руки скрывали безупречно сидящие перчатки из кожи, а широкополая чёрная шляпа прятала цвет волос, оставляя лишь тень под полями. Когда он едва заметно поворачивался, кружево белоснежного жабо касалось его подбородка, вспыхивая на мгновение и тут же исчезая в сумраке. Он обладал высоким ростом и идеальной осанкой, чего я не ожидала от многих мужчин, посещавших городские карнавалы. Я различила его лишь на краткий миг — прежде чем он скользнул между двумя фигурами в масках и растворился в шумном человеческом потоке. И всё же, как бы безрассудно это ни звучало, во мне вспыхнула настойчивая потребность последовать за ним, не дать ему исчезнуть из моего поля зрения. Я не смогла бы точно назвать причину этого внезапного влечения, этого хищного любопытства, но и не собиралась подвергать его сомнению. Я привыкла брать то, чего желала. А сейчас моё желание было простым и опасным — узнать его. Меня тянуло к нему так же неизбежно, как прилив тянется к луне. Весь вечер я одержимо следила за ним, выхватывая взглядом каждое движение, складывая из этих крошечных наблюдений немую повесть о нём. Он завязал разговор с несколькими людьми, проходя мимо, скорее всего, желая им благословенного Нового года. Я не смогла уловить его голос, потому что в этом месте было слишком многолюдно и слышалось много неразборчивых звуков. Он двигался вместе с толпой, а не против неё. Мудро — он подчинялся её течению, описывая по площади плавные, незаметные круги, будто хищная птица, высматривающая добычу с высоты. Он остановился возле двух юных женщин в пышных нарядах, не уступавших моему. Маска одной напоминала павлиний веер — перья, блеск, надменная яркость. Другая была без маски, но её лицо покрывал сияющий грим, от которого кожа казалась припорошённой инеем. Они касались кончиками пальцев своих шей — жест почти невинный и вместе с тем нарочитый — и поспешно отводили взгляды от загадочного незнакомца, пока их губы торопливо отвечали на его комплименты. В моей груди вспыхнуло острое пламя ревности — мимолётное, но горячее. Впрочем, оно лишь придало моему вниманию дополнительную остроту. Он касался людей мягко, как бы извиняясь, если нужно было пройти — незначительное прикосновение к плечу, и толпа расступалась перед ним. Он вздрагивал каждый раз, когда рядом с глухим хлопком разрывалась капсула конфетти. Он не откидывал голову в громком смехе, как большинство мужчин вокруг; его веселье оставалось приглушённым, словно даже в мгновениях лёгкости он оберегал некую тайну. Он разительно отличался от всех, кто оказывался рядом с ним, и всё же каким-то страным образом умел сливаться с толпой настолько безупречно, что стоило мне лишь на мгновение упустить его из виду — и он исчез бы навсегда, растворившись в шумном человеческом море. Я не позволила этому случиться. Я неотрывно следила за ним, когда он примкнул к нескольким другим мужчинам в масках и вместе с ними направился к углу площади, где подавали еду. Я отметила, что он пил меньше вина, чем остальные; предпочитал мясо хорошо прожаренным, а не с кровавой сердцевиной, и выбирал сладкий медовый хлеб вместо простого, с толстой грубой коркой. Ломкие, хрустящие края он аккуратно оставлял на краю тарелки — и меня пронзило нелепое, мучительное желание коснуться этих корок губами, чтобы мои уста оказались там, где прежде были его. Он, без сомнения, не был вампиром — и всё же я оказалась заворожена грацией его сильных, красивых рук, когда он снял перчатки, чтобы поесть. Я наблюдала за тем, как тщательно он вытирал пальцы салфеткой после каждого кусочка — в отличие от остальных за столом, менее щепетильных, стиравших жир о собственные туники. Каждое его движение было обдуманным — даже то, как двигалась его челюсть, когда он жевал, или как он подносил бокал к губам. В этой точности, в этой сдержанной аккуратности таилось нечто необъяснимо притягательное. За долгие годы своего существования я испытывала влечение к немногим мужчинам — и ни один из них не был смертным. Однако этот мужчина привлёк моё чувствительное внимание так, как ни один мужчина до него. И я даже не видела его лица. С почти отвращением к самой себе — и вместе с тем с упрямой, непокорной гордостью — я ясно осознавала происходящее. Ни одна другая вампирша не позволила бы мысли о человеческом мужчине задержаться в своём сознании. А я позволила. Это делало меня иной. Необычной. Опасной для устоявшихся правил. Я лукаво улыбнулась самой себе и сделала вид, будто отпиваю вино. Его запах оказался резким и горьким, хуже самого дешёвого парфюма, впиваясь в ноздри, но я была слишком поглощена им— тем, за кем следила, — чтобы позволить себе отвращение. Позади меня разразился грандиозный гул музыки. Горячий ритм барабанов, щебет флейт и нежное звучание лир манили толпу к источнику звуков — у центрального фонтана играла группа музыкантов. Я удерживалась на ногах среди вихря конфетти и перьев, отбивая толпу, что с неистовством пыталась прорваться к своим партнёрам для танца. Я знала, что это будет мой шанс — представиться тому грациозному разбойнику, который так непреднамеренно пленил моё внимание. Я всё ещё различала его у винного прилавка: он стоял, неторопливо вращая в пальцах полупустой бокал, и с тяжёлой усталой задумчивостью следил за недавно опьяневшими спутниками. Было ясно — этот человек прежде не сталкивался с Prima Notte в Риме. Его взгляд, сдержанный и внимательный, отчётливо выделял его среди карнавального гомона, как ночной хищник, случайно затесавшийся среди беспечных жертв. К моему крайнему раздражению, вскоре мне пришлось не раз уклоняться от назойливых приставаний зловонного старика в зелёном. Я плюнула ему в лицо, требуя оставить меня в покое и щедро осыпая его всеми итальянскими выражениями, какие только пришли на ум, но он лишь упрямо цеплялся пальцами за ткань моего платья и хохотал — визгливо и пьяно, как карикатурный лепрекон. Почувствовав, что у меня возникла чрезвычайная ситуация, я воспользовалась своим превосходством в скорости и исчезла. Без малейших колебаний я подхватила с мостовой чью-то брошенную маску и лишь тогда позволила себе обернуться. Возможно, открытое лицо среди этих пьяных мужчин было не самым разумным выбором, если я не желала их липкого внимания. Надежно прикрывшись новой маской, я пробиралась сквозь неуклюжих прохожих, чтобы приблизиться к своему таинственному мужчине. Именно тогда я уловила аромат. Он исходил не от вина, и совершенно не напоминал свежий ночной воздух, огонь факелов или аромат специй, доносившийся от готовящейся еды. Он был слаще меда, крепче вина. В мифах им являлась амброзия богов. И, ей-богу, этот аромат явился очень насыщенным — настолько, что я почувствовала, как у меня слегка подкосились коленки, когда я сделала вдох. Все, что я поняла, так это то, что теперь обнаружена причина, по которой воздух в эту ночь ощущался совершенно иначе, чем в предыдущие. Этот аромат я никогда не забуду, и он распространялся по всей площади, словно безжалостный лесной пожар по засушливому лесу. Я с опаской приближалась к источнику, пораженная тем, что, выделив его, я шагала все ближе и ближе к своему обворожительному разбойнику. Этого не может быть… Его взгляд оторвался от пустого бокала и остановился на моем лице. В последний раз я встречала этот небесно-голубой, тревожащий душу цвет ровно семь лет назад — на обрывах Сорренто, у самого края морских скал Кампании. Сквозь небрежно прорезанные отверстия его бандитской маски морская синева глаз пронзительно вспыхивала на фоне тьмы. Я узнала бы этот взгляд где угодно — даже в самой глубокой ночи. В целом мире не существовало ему равного: яркого, дикого, безжалостно чистого. Хотя ни один из нас не открывал ничего, кроме глаз, мы не могли отвести взгляд друг от друга. Всё повторялось, как в тот день, когда я спасла его: наши взгляды сцепились в пугающе тесной связи, стягивая энергию Вселенной в единую точку — живую, острую, пылающую. Словно мы оба оказались пленниками этого мгновения. Мне ужасно хотелось снова увидеть его лицо, я гадала, как бы он выглядел теперь, когда стал мужчиной. Помимо глаз, самой знакомой частью его лица была открытая челюсть — та, которая семь лет назад казалась такой неуместной. Без сомнения, сейчас она идеально дополняла остальные черты его лица… О, как же мне хотелось увидеть его без маски… Просто чтобы быть полностью и абсолютно уверенной, что это он. В глубине души я знала: он меня не узнал. При столь скудных приметах это было бы невозможно. За семь лет цвет моих глаз изменился, а даже останься он прежним, маска всё равно скрывала мои черты достаточно надёжно, чтобы стереть меня из его памяти — если, конечно, он вообще когда-нибудь обо мне вспоминал. Я была слишком далека, чтобы завести с ним разговор, но даже на этом расстоянии было ясно: мы понимали друг друга без слов. Наши взгляды удерживали друг друга, словно заколдованные, а толпа вокруг словно растворилась, превратившись в сверкающее, пульсирующее море абстрактного света. Я ожидала, что первой сделаю шаг навстречу, но он опередил меня, осторожно приблизившись. Чтобы подчеркнуть своё внимание, он сразу же поставил бокал на край стола и с изысканной вежливостью снял шляпу и перчатки. И в тот момент, когда я различила роскошный золотой цвет его волос, всё стало на свои места. Если прежде во мне ещё таилось сомнение — теперь оно исчезло навсегда. Этот человек был тем самым юношей, которого я когда-то спасла. — Buona sera, Senorina, — произнёс он. После долгих лет ожидания я впервые наслаждалась мягким тембром его голоса, одновременно проклиная шумное торжество, что заглушало каждое слово. Его итальянский был плавен, но с небольшим акцентом, выдающим английский язык. Я улыбнулась, прощая себе маленькую дерзость, и, возможно, немного самонадеянно, заговорила на английском: — Это ваш первый раз на Prima Notte в Риме? — Да, первый, — признался он, и на его щеках заблистали обаятельные ямочки. — Это так заметно? Я кивнула. — Вы выпили лишь один бокал за этот вечер. Он неловко засмеялся, и на его лице мелькнула тень недоумения. — Откуда вы знаете? — Я наблюдала за вами, — отозвалась я невзначай, наслаждаясь, как его лоб сморщился от удивления, а пульс постепенно ускорился. — Наблюдали?.. — его голос стал ещё тише, будто мы вознамерились хранить тайны посреди этой шумной толпы. Он выглядел напряжённым. Я снова кивнула, и сдержать капризный смешок оказалось невозможным. Я кокетливо закрутила пальцем прядь волос и отвела взгляд, зная, что он последует за мной, когда я проведу его сквозь поток людей. Мысль о том, как забавно будет провести остаток ночи, слушая его слегка заплетающийся английский, заставила меня провести его к винному прилавку на противоположной стороне площади. — Могу ли я предложить вам еще одно vino rosso (красное вино)? — спросила я, уперев локоть в кран бочки. Теплая красная жидкость, стекавшая в бокал, соблазняла меня, напоминая о крови, и я почувствовала, как желудок сжался в предвкушении. Он вздрогнул. — Вряд ли… Мне и с последним едва удалось справиться. — Тогда придётся вас приучать, — поддразнила я, сунув ему в руку наполненный до краёв бокал. Он долго смотрел на меня с усмешкой, затем перегнулся через моё плечо и вылил всё вино в фонтан позади меня. Его ошеломляющий аромат снова вскружил мне голову — утончённый вихрь сладостных частиц, исходивших от его тела. Он находился слишком близко. Я резко нырнула в сторону, притворяясь, будто всё это — лишь игра, и на мгновение затаила дыхание, возвращая себе равновесие. Он легко последовал за мной, преследуя с обезоруживающей грацией. Когда он вновь оказался передо мной, я поняла, что прижата к краю фонтана и пути к отступлению больше нет. За нашими спинами гулко обрушивалась вода, а он всё смотрел на меня — с восхищённой улыбкой. Он поставил пустой бокал на каменный бортик и опустил руку мне на бедро. — Как вас зовут? — спросил он, и его голос опустился на одну соблазнительную октаву ниже. — Афродита, — ответила я без промедления. Его грудь содрогнулась от заливистого смеха — тревожно прекрасного звука, из-за которого несколько голов вокруг обернулись. — Ваше настоящее имя, синьорина. Я холодно перекинула волосы через плечо, поправляя маску. — Для вас, сэр, это и есть моё настоящее имя. Он надулся. — Почему вы не хотите назвать его? Я пожала плечами, нервно перебирая декоративные пайетки на маске и надеясь, что он оставит эту тему. — В безымянной женщине есть что-то интригующее, не правда ли? — Это не помешало бы мне желать узнать вас ближе, — мягко возразил он. Я была польщена, но не подала виду… хотя бы потому, что маска надёжно скрывала моё выражение. Я изобразила безразличие, подставив ему лишь щёку. Тогда он спросил: — А вы не хотите узнать моё имя? В его голосе прозвучало смутное разочарование — и даже незначительная обида. — Нет, — выпалила я куда быстрее, чем собиралась. Затем спокойнее добавила: — Так будет лучше. Он выглядел немного удивлённым, но не осмелился расспрашивать меня дальше. У меня был особый взгляд — угрожающий, если задавали не те вопросы. Я быстро сменила тему, с наигранной живостью поинтересовавшись, не приходило ли ему в голову взглянуть на Пьяццу с одной из крыш, окружавших нас. Я едва дала ему время ответить, как схватила его за руку и потащила сквозь толпу — прочь, к тёмным, безлюдным улочкам по краю площади. Его ладонь в моей казалась греховно тёплой. Мне стоило огромных усилий не поднести эту руку к губам и не коснуться зубами его костяшек — всего лишь ради вкуса… Я слышала за спиной его озадаченный смех, когда мы выскользнули из толпы во тьму, и он напомнил мне, насколько дороги его пылкость и живая энергия. Я не хотела разрушать ощущение — я хотела смаковать каждый миг. В конце концов, именно благодаря мне он всё ещё оставался в этом мире. С каждым шагом рядом с ним я удивляла саму себя. Мне было… весело. Именно так — не меньше. Ни тревог, ни напряжения, ни страха сорваться. Да, жажда заявляла о себе всякий раз, когда я осмеливалась глубже вдохнуть изысканнй аромат его крови, но она поддавалась моему контролю. Всё поддавалось мне, твёрдо сказала я себе — и начинала в это верить. Мысль о том, что я могу просто наслаждаться его запахом, казалась нелепой — и всё же именно так я и поступала. Его общество манило и захватывало настолько, что всякий раз, когда мне удавалось предаться фантазии о том, чтобы укусить его, я отгоняла эту мысль, словно молния поражает открытую равнину. Воодушевлённая своим успехом, я ускорила шаг, улыбаясь, и повела его к скрытой лестнице, в переулке, перегороженной цепями. — Нас не поймают? — с тревогой спросил он, замешкавшись в тенях лестничного пролёта за моей спиной. Мой смех отозвался в тесном пространстве, подталкивая его следовать за мной вопреки здравому смыслу — словно в наваждении. Я слышала за собой его уверенные шаги, гулко отдававшиеся по каменным ступеням: он догонял меня. Его дыхание ускорилось — быстрое, взволнованное — оно заставило меня тосковать по тем временам, когда и я могла задыхаться от бега. Внезапно ощутив уязвимость, когда лестничный пролёт закончился, я ступила на широкий парапет наружного балкона и подтянулась, взбираясь на крышу. — Осторожнее, синьорина! — прошипел его голос прямо у меня за спиной. Я услышала его испуганный вздох и мгновение спустя почувствовала его горячую и надёжную ладонь у себя на пояснице. Я ответила на это неожиданное прикосновение поддержки собственным вздохом и позволила ему помочь мне подняться до конца, хотя в его помощи особо и не нуждалась. Он вскарабкался на крышу следом за мной; его густые светлые волосы рассыпались по лицу, пока он боролся с гравитацией. Когда мы оказались в безопасности наверху, несколько мгновений стояли рядом, глядя вниз — на крошечные точки людей на Пьяцце с высоты птичьего полёта. Вид поражал сильнее, чем я помнила его в прошлом году… возможно, потому что теперь я делила его с кем-то ещё. Мой взгляд украдкой скользнул к красивому мужчине, которого я похитила, и я наблюдала за потрясённым выражением его лица, пока он впитывал открывшееся перед ним зрелище. Я удовлетворённо улыбнулась, зная, что подарила ему вид, которым этой ночью не сможет насладиться никто другой. Эта крыша стала нашим личным пристанищем, местом, где мы тайно властвовали над празднеством, раскинувшимся внизу. — Это… невероятно, — произнёс он, и в его увлажнившихся глазах отразились золотые огни бродящих фонарей. — Я больше никогда не смогу довольствоваться видом с улиц, — добавил он со смешком. Я подошла к нему ближе, бросая вызов соблазну его крови. — Здесь и правда ощущается нечто… особенное, правда? — спросила я, сдерживая потребность положить голову ему на плечо. Его взгляд затуманился изумлением, а слегка приоткрытые мягкие губы придавали ему трогательную скромность и делали образ ещё более притягательным. — Мне… немного дурно, — признался он вполголоса, опасаясь разрушить чары момента. Я заметила, как подкосились его ноги, когда он, будто стыдясь слабости, коснулся затылка. Настолько по-человечески это выглядело. Воспользовавшись предлогом прикоснуться к нему, я тут же обхватила его за предплечье и осторожно усадила рядом с собой на покатый, покрытый черепицей склон. — Почему бы нам просто не посидеть здесь немного… Мне казалось, я почти ощущаю, как под плотным бархатом его рукава стремительно бежит кровь, когда он устроился рядом со мной. Его кожа пылала под тканью —так же, как пылала моя ладонь, когда я держала его руку. Всё в этом мужчине медленно, искусно прожигало меня насквозь — даже его взгляд. Продолжая удерживать его руку, я придвинулась так близко, как только могла, не позволяя себе нового прикосновения. Его запах отвлекал, но на таком расстоянии его лицо стало для меня искушением не меньшим. Его кожа казалась восхитительно гладкой, усыпанной теми завораживающими крошечными изъянами, какие бывают лишь у человеческого лица. На изгибе подбородка проступали едва заметные, невидимые волоски — предвестники бороды, если не усмирять её ежедневным уходом. Под сильной линией челюсти таилось мягкое коричневое родимое пятно, напоминавшее влажный след на чистом холсте. Его губы — небольшие, но полные, маняще мягкие — идеально покоились под чётко очерченным кончиком носа… А теперь его щёки тронул притягательный абрикосовый румянец от недавнего смущения — и я не могла угадать, что именно его породило. — Вы сами сделали эту маску? — предположила я, осторожно поддев пальцами потрёпанный край тёмной ткани, пересекавшей его глаза. Это был лишь предлог прикоснуться к его лицу. Я едва коснулась — и тут же отдёрнула руку, словно обожглась. Он устало усмехнулся и поправил самодельную повязку. На короткое мгновение мне показалось, что ткань вот-вот соскользнёт и откроет его лицо, — сердце болезненно сжалось. Но он быстро закрепил её на месте. — Это часть священнического облачения, которое оставил мне отец, — небрежно пояснил он. Быстрая и горькая тень омрачила его лицо. — Я наконец решил найти ему применение. — Ваш отец был священником? — Он и есть священник, — поправил он. — По-прежнему возглавляет нашу церковь в Лондоне. — Он кивнул куда-то на север, словно видел этот город перед собой. — Мы не общаемся уже много лет. — И вы даже не пишете ему? — удивилась я. Он пожал плечами, с оттенком досады. — Я… никогда не знаю, что сказать. Его разочарует всё, чем бы я ни занимался… если только это не путь служителя церкви. Я нахмурилась, чувствуя жалость. — Поэтому вы и сбежали? Его взгляд резко метнулся к моему лицу. — Я не сбегал… Я тяжело сглотнула. — Простите. Просто… так прозвучало. Тяжёлый вздох сорвался с его губ. — Видимо, я плохо скрываю своё раскаяние. — Его челюсть напряглась, и он отвёл взгляд. — Если вы сожалеете о том, что оставили отца… почему не вернётесь к нему? О, моё любопытство было нелепым… Мне не следовало проявлять ни малейшего интереса к тому, как этот мужчина прожил свою жизнь, — и всё же что-то во мне тянулось услышать каждую подробность его прошлого. — Мне кажется, что больше не способен взглянуть ему в лицо после всего, что натворил, — прошептал он с примесью стыда. — Иногда я представляю, как вернулся бы… и как он встретил бы меня. Его взгляд поднялся и застыл, устремлённый в пустоту — без сомнения, он видел перед собой именно ту сцену, которую только что описал. — Он хотел, чтобы я хотя бы стал миссионером. Но даже этого я не сделал. Я улыбнулась — своей коварно тревожащей вампирской улыбкой. И попыталась скрыть её, прежде чем он успел заметить, но было слишком поздно. — Почему вы улыбаетесь так… странно? — спросил он, и в его голосе не было того оскорбления, которого я опасалась. — Потому что я вполне могу представить вас миссионером, — искренне ответила я. Что-то блеснуло в его глазах, и он едва заметно улыбнулся. — Правда? Я кивнула. — В вас есть благородство. И кротость. Я прикусила губу с неожиданной застенчивостью — жест, который обычно лишь изображала. Но в этот раз я с изумлением подмечала, что он был совершенно непроизвольным. Я превращалась в проклятую кокетку. Он только усмехнулся и ответил: — Вы не первая, кто говорит мне это. Сожаление всё ещё пряталось в его выражении, но я не понимала, к чему оно относится. — Я говорю это как комплимент, — произнесла я, всматриваясь в его глаза, будто надеясь уловить в них отражение собственной искренности. — Благодарю вас, синьорина, — прошептал он. Когда в ответ на мою улыбку его пульс участился, острая боль скользнула по моему мёртвому сердцу. Я привыкла к подобному воздействию на мужчин, но с этим — единственным — мне казалось, что способность слышать каждую реакцию его тела была настоящим вторжением в сокровенное. Впервые в жизни я чувствовала вину за свои вампирские дары. Он блаженно не подозревал, что я подслушиваю тайную деятельность его внутренних органов, и потому отчаянно захотела загладить свою вину. — Я понимаю, что моё мнение вряд ли имеет здесь вес, — слова мои прозвучали крайне дерзко, — однако я убеждена: ваш отец должен гордиться таким сыном, как вы. Он сомнительно взглянул на меня, и всё же сквозь скудную маску я разглядела в его лице слабый отблеск надежды. — Ну, если бы мой отец узнал, что я нахожусь на земле католиков, он бы, пожалуй, всадил себе пулю в ногу, — резко отозвался он, и уголки его губ приподнялись вверх. — Прежде чем стать землёй католиков, эта земля принадлежала язычникам, — напомнила я ему, подмигнув. Он расхохотался уже искренне. — Тем лучше. Над нашими головами внезапно разверзлось небо — с пронзительным свистом оно вспыхнуло огненными ранами. Фейерверки расцветали и умирали, как скоротечные созвездия, и снизу, из тьмы, поднимался гул восторженных голосов, перекликаясь с аплодисментами. Когда яркие, пёстрые блики света заиграли на моём лице, я вдруг ощутила неловкость — чувство для меня крайне непривычное. Маска надёжно скрывала мои черты — верная стражница моей тайны. И всё же мысль о разоблачении пронзила меня. Что будет, если я позволю ткани соскользнуть? Если открою ему своё истинное лицо? Узнает ли он меня так же мгновенно, как и я узнала его — по одному лишь изгибу губ, по линии подбородка, по той незаметной печали, что когда-то уже видела? Его человеческая память ни в коем случае не могла соперничать с моей, безупречной и проклятой. Но достаточно ли она остра, чтобы удержать образ женщины, чья красота не принадлежит миру живых? Вспомнит ли он меня — или сочтёт всего лишь прекрасным призраком среди фейерверков, вспышкой, столь же яркой и столь же скоротечной, обречённой навсегда погаснуть? Несомненно, он помнил своё чудесное спасение из морской пучины. Человек может забыть многое — имена, клятвы, лица, — но не тот миг, когда ледяная вода уже просочилась в легкие, а смерть дыхнула в затылок. Такие воспоминания впиваются в душу, как соль в рану, и не дают ей затянуться. Я знала: он не из тех, кто расточает пережитое или обращает его в анекдот. В нём была редкая чуткость. Наш краткий разговор успел открыть мне это: он умел вслушиваться в слова, будто боялся пропустить предвестие бури или благословения. Мне хотелось, чтобы он узнал меня — так же безошибочно, как я узнала его. Чтобы он стал второй половиной той странной, неоконченной нити, что однажды связала нас среди волн и соли. Чтобы именно его голос, его память завершили начатое — воскресили связь, которую я хранила в тайне. Пальцы мои задрожали от желания сорвать украденную маску и позволить ему увидеть моё лицо. Но во мне жил и страх, что если я раскроюсь, он не узнает меня. Что его взгляд останется пустым и отчуждённым. И этот страх, каким бы нелепым он ни был для существа, пережившего века, удерживал меня крепче любой цепи. — У вас завораживающие глаза, — внезапно произнёс он, будто вынырнув из своих дум. Я подняла взгляд. Его глаза были прикованы ко мне с такой сосредоточенностью, словно он пытался прочесть на моём лице крупицу заинтересованности. Он поспешно моргнул, и на его щеках проступил живой, тёплый румянец, контрастирующий с моей прозрачной кожей. — Простите, — добавил он невзначай. — Я… никогда не видел глаз, подобных вашим. О, если бы он знал, сколь многое уже видели эти глаза — шторм, гибель, предательство и… чудеса. И всё же сейчас, под его смущённым взором, я чувствовала себя не древним созданием ночи, а существом, впервые узнавшим томительную пытку надежды. В руках у меня покалывало, а пальцы ног радостно подергивались в туфлях. — Взаимно, — прошептала я, прежде чем успела себя остановить. И вновь его лицо озарилось тем же воодушевлённым светом: губы приоткрылись, небесно-голубые глаза вспыхнули живым, мальчишеским любопытством. Я слышала биение его сердца — густое, тёплое, полнокровное — так отчётливо, что его ритм отзывался глухим эхом в моей неподвижной груди. Он был воплощённой жизнью. Тёплый. Дышащий. Восхитительно смертный. Его добрый, ясный взгляд одновременно успокаивал и тревожил меня. В этой лазури скрывалась кроткая невинность — именно она разжигала во мне тёмное пламя, глубоко внутри, там, где рождается голод. Это пламя не имело ничего общего с нежностью… и всё же питалось ею. Когда я заметила, что он слегка наклонился ко мне, у меня к горлу подступил нервный ком. — Синьорина… — его бархатистый голос неожиданно обжёг слух. — Я бы очень хотел увидеть ваше лицо до того, как ночь закончится. От этих слов по моей коже пробежала ледяная дрожь, скользнув под атлас платья. Он поднял руку — так медленно, будто опасаясь спугнуть меня, — и заправил прядь моих волос за ухо. Его пальцы намеренно коснулись края маски. Ткань шевельнулась. — Не окажете ли вы мне этой милости? Интимность его прикосновения разорвала оцепенение, словно хрупкую паутину. В одно мгновение всё, что я совершила этой ночью, обрушилось на меня тяжёлой волной. Я позволила себе увлечься его близостью — и забыла, пожалуй, самое главное: он принадлежит миру живых. А я — нет. Я больше не имела права оставаться рядом с ним. В какую бездну я могла бы его увлечь? После всего, что уже сделала, чтобы вырвать его из объятий моря, чтобы подарить ему ещё один рассвет… Неужели я сама стану причиной его гибели? Сегодня он стоял передо мной — с тёплым дыханием, с сердцем, бьющимся под рубашкой, с кровью, циркулирующей по венам. Живой. Спасённый. И в этом была моя заслуга. Я не имела права отнять у него этот дар. Это было бы чудовищно. Это было бы эгоистично — жестоко и эгоистично. Его пальцы надавили чуть сильнее на ленту, которая удерживала мою маску, и я почувствовала, как ткань слегка проскользила по моей щеке. — Я… я не думаю, что это… — слова рассыпались на губах. Я не узнавала собственного голоса — в нём звучала слабость — человеческая растерянность. Меня застали врасплох. Его взгляд — полный надежды — обжигал сильнее любого огня. В нём не скрывалось ни страха, ни сомнения. Только ожидание. А я… я боялась разоблачения. Я отступила к самому краю крыши, чувствуя под ногами холодный камень. Моё длинное платье тяжело тянулось следом, атласный шлейф зашуршал по плитам. Он же истолковал мою нерешительность иначе. На его губах появилась игривая, кошачья улыбка. Он приблизился, и тёплый аромат его кожи, смешанный с дыханием живого тела, окутал меня густой, томительной волной. Этот жар давил на меня сильнее любого прикосновения. — Разве я не открыл вам сегодня немало своих тайн? Думаю, мне причитается что-то взамен. Его рука потянулась к шлейфу моего платья и сжалась на талии, удерживая меня, не позволяя отступить дальше. — Ох… — выдохнула я. Если бы я была тем, кем казалась, мне пришлось бы подчиниться обстоятельствам. Слишком стремительное бегство выглядело бы подозрительно. Я уже собиралась резко освободиться, перехватить его руку, когда он произнёс слова, от которых во мне вспыхнула новая надежда. — Тогда я покажу вам своё лицо… Боже… только не это. Если он сорвёт свою маску, если откроется передо мной, смогу ли я остаться в тени? Мои глаза расширились, как блюдца, когда я увидела, как он ловко сорвал с глаз бандитскую маску. Я ахнула и заставила себя отвести взгляд, когда черная полоска ткани обвисла на его плече, а он посмотрел на меня совершенно обнажённым лицом. В тусклом свете я уловила лишь краткий проблеск: светлая, тронутая солнцем кожа; чётко очерченный профиль; линия носа, строгий изгиб бровей; и в самом центре — два ярко-голубых глаза, сияющих так чисто, словно они были сердцем всей этой композиции. Но мои глаза были закрыты, и я не позволяла себе видеть больше, чем уже видела. Я слишком хорошо знала себя. Если я позволю себе изучить каждую деталь его лица, у меня возникнет еще большее искушение остаться с ним. О, я не могла позволить себе даже взглянуть на него еще раз! Он явно недоумевал, почему я держу глаза закрытыми. Скорее всего, он подумал, что я втянула его в какую-то кокетливую игру. Я слышала его глубокий, нежный смех, довольный тон его голоса, когда он приказал мне открыть глаза и посмотреть ему в лицо. Но я отказалась. — Если вы не хотите смотреть на меня… тогда позвольте мне хотя бы мельком увидеть ваше лицо. Разве это не честно? Я лишь покачала головой, крепко зажмурив глаза, пока фейерверки дразнили меня вспышками яркого света над головой. — Пожалуйста, синьорина… — его голос срывался, хрипел, тянулся сквозь ночную тьму. — Вы должны открыть мне свой прекрасный лик… иначе я буду всю ночь терзаться, гадая, какая красота скрывается под этой маской… Я ахнула от прилива сладковатой крови, которая наполнила его щеки, когда он покраснел в ответ на смелость собственных слов. Его энергичное, мужественное сердцебиение стучало в дверь моего самоконтроля, и мне казалось, что я вот-вот лопну. Он умоляюще протянул ко мне руку, и я ловко увернулась от его протянутых пальцев. Я ловко увернулась, и в тот же миг, с грациозной решимостью, вырвала платье из-под его пальцев, скользя с края крыши на балкон внизу. — Подождите! Пожалуйста! — послышался его крик, а за ним шорох движущихся конечностей, когда он, взобравшись, приготовился к погоне. Я намеренно замедлила шаг, спускаясь по лестнице. Это было неправильно — каждый миг рядом с ним был опасен. Чем дольше я оставалась близко, тем больше я подвергала его рискованной участи. И всё же, вопреки здравому смыслу, я позволяла ему следовать за собой. — Подождите! Вы будете на празднике Богоявления в конце недели? — отчаянно сотрясал воздух мужчина, пытаясь вырвать хоть какую-то надежду на нашу скорую встречу. Но я не могла подарить ему даже малую надежду. И от этого острая боль сжимала моё сердце. Я с некоторым удивлением обнаружила, что он перестал меня преследовать, и, находясь на таком приличном расстоянии, решила сделать паузу, прежде чем навсегда оставить его позади. — Хотя бы скажите мне свое имя! — попытался он в последний раз обманом выведать у меня эту важную информацию, которая, как он полагал, обеспечит нам вторую встречу. Я знала, что он никогда не сможет найти меня только по имени. Даже если бы я жила в Риме, в этом огромном, переполненном городе, его поиски обречены на неудачу. Но осознание того, что это мог быть мой последний момент с мальчиком, которого я спасла семь лет назад, повергло мое сердце в панику. Те немногие часы, что мы провели вместе, были невероятными, но я увидела то, чего так жаждала все эти семь лет. Мальчик, которого я спасла, действительно вырос и стал достойным мужчиной — волнующим, пленительным, прекрасным. Одного лишь этого было достаточно, чтобы смириться с вечностью, что ждёт меня на земле. Эти несколько часов, проведенные с ним, любуясь его лицом, слушая его голос и сопротивляясь его крови, были достаточны, чтобы озарить мою мрачную вечность. Я знала: мне достаточно этих мгновений. Ему — нет. Его сердце билось так неистово, что звук разрезал тишину ночи. В ту ночь я чувствовала себя такой безумной — безумнее, чем та бесконечная синева его поразительно юных глаз. Перед тем как раствориться в сумраке, я обернулась. Его горячий и неотрывный взгляд пересёк пустую улицу и нашёл меня. — Меня зовут Эсми. Подобрав юбку, я шагнула в темноту, позволив ей принять меня в свои объятия.