Где ангелы странствуют по морю

POV: Эсми

Возвращение домой после Первой Ночи обернулось стремительным и неистовым вихрем. Никогда прежде я не ощущала себя столь пронзительно живой. В груди вновь затрепетало сердце, когда я, одержимая, мчалась через полстраны — из Рима обратно в Вольтерру. Все мои мысли были устремлены к нему — к тому юноше, возмужавшему за годы, которого я некогда вырвала из объятий моря семь лет назад. Оставив позади ликующий праздник, я оказалась во власти бушующего урагана тревог и томящихся сожалений. И лишь об одном терзалась душа — о том, что не осмелилась спросить его имени. Я прекрасно знала: он не отыщет меня никогда, даже если посвятит поискам тысячу лет. Даже если по прихоти судьбы он выйдет на след единственной Эсми во всей Италии, даже если склонится у порога чертогов Вольтури — я растворюсь прежде, чем он успеет понять, что я рядом. Я не желала быть найденной. И уже одно то, что я опрометчиво назвала ему своё имя, было роковой ошибкой. В ту ночь моё сердце одержало верх над рассудком. Я знала: мне не дозволено связывать свою судьбу ни с одним смертным — тем более с тем, чьё внимание ко мне было столь странным и тревожным. Снова и снова возвращаясь мыслями к тем часам, что мы провели вместе, я невольно вопрошала себя: было ли это лишь мимолётное влечение, или же и он ощущал ту необъяснимую, тревожно-сладостную близость — такую же, что охватила меня? Но это было невозможно. Он не мог сохранить воспоминания обо мне. Тогда ему едва исполнилось шестнадцать — в горячечном забытьи, с лёгкими, наполненными солёной водой, ослеплённый жгучей пеной, истощённый мстительной яростью разъярённого моря. Он не помнил меня. Я твердила себе это вновь и вновь, но стоило мне лишь обратить взор в сторону Рима, как во мне вспыхивало безрассудное, неукротимое желание сорваться с места и устремиться обратно — к нему. Я отыскала бы его куда скорее, чем он — меня. И сознавала: он будет искать. Я понимала, что, оставив ему хотя бы имя, лишь усугубила неизбежное. Теперь, имея единственную зацепку, он, несомненно, станет блуждать по улицам Рима ночь за ночью, высматривая ту, что взволновала его сердце и исчезла, как астральный мираж. Мне становилось невыносимо тягостно, стоило лишь вообразить, как он, одержимый, бросается от двери к двери, как бесцельно скитается часами по площади, лелея зыбкую надежду на новое пересечение наших судеб. Я страшилась, что его поиски могут обрести мучительную бесконечность. Он был пугающе настойчив, безрассудно ослеплён страстью. Чем дольше мои мысли возвращались к моему безымянному почитателю, тем тревожнее становилось на душе. Я более не могла коротать ночи у окна, терзаясь догадками о том, насколько глубоко его ранит моё затянувшееся отсутствие. Я должна была возвратиться в Рим и отыскать его. Я ощущала, как моя холодная решимость медленно уступает мягкой, коварной слабости, и понимала — возвращение неизбежно. Но я дала себе нерушимый обет: если поддамся этому зову и всё же вернусь, ни при каких обстоятельствах не заговорю с ним и не явлю ему своего лица. Если я и найду его, моё присутствие должно остаться тайной. Если он узнает, что я вернулась, он никогда не позволит мне уйти. И если наши взгляды снова встретятся так же, как в ту ночь, я боюсь — я окажусь связанной с ним навсегда. Возвращаясь в Рим, я действовала с предельной осторожностью, понимая, что не должна оставить ни малейшего следа. Я укуталась в традиционный плащ с глубоким капюшоном, какими Вольтури обыкновенно скрываются от беспощадного солнца. Однако мне никогда не нравилось, как их суровый чёрный цвет невольно притягивает лишние взгляды, и потому я велела изготовить себе мантию насыщенного, сумеречного индиго. Она оберегала меня от солнечного света и в то же время надёжно скрывала черты моего лица от посторонних глаз. Мне достанет и силы, и хладнокровного разума, чтобы остаться незамеченной. Вопрос заключался лишь в одном — достанет ли мне воли сделать всё необходимое, чтобы не выйти из тени? Скользя, словно тень, сквозь гомонящую утреннюю толпу на площади, я начала ощущать, как во мне нарастает щемящая уязвимость. Мой взгляд невольно искал те места, где мы были в ту Prima Notte — от края величественного фонтана до крыши, венчающей площадь. И с каждым знакомым очертанием, всплывающим в памяти, во мне крепло непреодолимое желание сорвать с себя плащ и предстать под лучами солнца — и перед сотнями глаз. Втайне я жаждала быть узнанной в Риме. Жаждала, чтобы обо мне шептались, чтобы слухи разлетались по городу стремительным пожаром, — и чтобы он нашёл меня. Безрассудно, но я лелеяла надежду, что каким-то чудом он явится сюда, на площадь, этим утром — и я смогу, неотступно следуя за ним, узнать, где он обитает. Мысль о том, что даже если он меня найдёт, мне придётся оставаться незаметной и отстранённой, была мучительной. Даже следуя за ним тенью, я не посмею прошептать ни единого слова. Ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить, чтобы он узнал меня. И всё же я знала: случись это — я не вынесу, скрываясь от него. Мне было опасно оставаться здесь. Следовало исчезнуть. По той самой причине, что привела меня сюда в поисках его, теперь мне надлежало держаться как можно дальше. С каждой тянущейся секундой, проведенной под нависающим плащом под ласковым, обманчиво горячем итальянским солнцем, я рисковала раскрыть не только свою сущность… но и нечто куда более страшное. Сердце болезненно сжалось, когда я поспешно покинула площадь, выискивая безлюдный переулок, откуда могла бы затеряться в высоте домов. В ноздрях уже щекотали смешанные, соблазнительные ароматы крови, струящиеся со всех сторон. Мне чудилось, будто я почти ощущаю его — его живую энергию, его пылающую радость, его неукротимую страсть. О, как же я жаждала увидеть его хотя бы ещё раз… Опасно. Слишком опасно. Мои шаги глухо отзывались по каменной мостовой, когда я стремительно ускользала в лабиринт задних улиц Рима. И даже удаляясь, я ощущала, как с каждым шагом, уносящим меня прочь от прекрасного, многоголосого сердца города, моё сердце наливается свинцовой тяжестью. Дома становились ниже, их облик — проще, лишённый былого величия. Воздух — прохладнее, беднее ароматами, а звонкие голоса торговцев и грохот оживлённых экипажей постепенно растворялись в неразличимой дали. Но то облегчение, которое должно было бы снизойти на меня, полностью поглощалось горьким разочарованием. Казалось, ещё миг — и я разрыдаюсь. Я не привыкла терпеть поражения. Будучи вампиром, я всегда ощущала себя сильной и неуязвимой. Я была изощрённо хитра — даже среди себе подобных. Именно за это Вольтури ценили меня. У меня не было редких даров — лишь острый ум, пылкая страсть и дерзновенная смелость. Но этого всегда оказывалось достаточно. До этого дня. Теперь же мне казалось, что я подвела не только себя, но и того юного мальчика, которого спасла семь лет назад. Стоило закрыть глаза — и его лицо вновь вставало передо мной: соль, застывшая на светлых ресницах, пытливый, пронзительно-голубой взгляд. И мне было больно осознавать, как я воспользовалась этим теперь. Моя единственная ночь с ним, возможность узнать, каким мужчиной он стал, оказалась слишком прекрасной — на беду. Одной ночи было ничтожно мало. Я не могла с этим смириться. Теперь это воспоминание навеки останется со мной; я буду томиться по нему всю свою бесконечную, мрачную вечность. Мне не следовало приезжать в Рим на Первую Ночь. Не прошло и часа с тех пор, как я вновь ступила на улицы Рима, а я уже сожалела о том, что пропустила Праздник Богоявления. И всё же теперь я не могла быть более благодарной себе за этот отказ. Если бы я увидела его там вновь — это решило бы мою судьбу раз и навсегда. Лучше не ведать того, чего я лишилась. Мои шаги невольно замедлялись по мере того, как я приближалась к окраинам города — мне отчаянно не хотелось покидать место, куда, возможно, я уже никогда не смогу вернуться. Я не могла смотреть на эти величественные здания, на улицы, усыпанные искусством, не могла вдыхать сладкий аромат жасмина и крокусов в витринах лавок, дух свежего медового хлеба из пекарен или пьянящее дыхание винодельни — не вспоминая его. Прежде чем пересечь границу города, я дала себе безмолвный обет: покинув Рим сегодня, я не вернусь сюда более никогда. Я уже была готова высечь это решение на камне собственной воли, как вдруг отчаянный крик разорвал мою сосредоточенность, прорезав зловещую тишину. Звук эхом прокатился по улице — источник находился где-то рядом. Вокруг не было ни души, кто мог бы услышать его столь ясно, как я, — и я поняла, что обязана проверить. Любопытство привело меня к тихому углу улицы, где крики звучали особенно пронзительно. Я последовала за ними — и за тревожно густым запахом свежей крови — в распахнутую плотницкую мастерскую в конце переулка. Там, на полу, лежал мужчина, по всей видимости, только что ставший жертвой страшного несчастья во время работы с пилой. Я увидела, как кровь бурным потоком струится из его ноги, за которую он судорожно цеплялся, корчась в невыносимой боли. Нижняя часть его брюк была насквозь пропитана алым. Я попыталась унять его боль, насколько это было в моих силах, сдерживая дыхание. Я не могла говорить достаточно долго, чтобы утешить его — терпкий, манящий аромат крови лишь усиливался с каждым мгновением. Одержимая желанием остановить кровотечение — не только ради него, но и ради собственного спасения, — я схватила ближайший лоскут ткани и с отчаянной силой прижала его к ране на икре. Осторожно уложив его удобнее, я в смятении огляделась, выискивая хоть кого-то, способного помочь. В доме не было ни души, и уж тем более — в мастерской в час несчастья. Я даже не знала, сколько времени он пролежал здесь один, взывая к помощи, что так и не пришла. Было слишком рано, а шумный центр города оставался далеко позади. Я с тихим состраданием взглянула на него, стараясь вложить в свой взгляд хоть каплю утешения, прежде чем решиться осмотреть рану. Он вновь застонал, пронзённый болью, когда я приподняла ткань, чтобы взглянуть на кровоточащую плоть. С его губ сорвалось резкое ругательство на итальянском, прежде чем я поспешно накрыла рану вновь. Ему требовалась помощь куда более серьёзная, чем я могла оказать. Нужно было доставить его к тому, кто сведущ в подобных ранениях. Снаружи мастерской уже доносились людские голоса, и меня раздражало, что никто не спешит выяснить, что произошло. Да, они насторожились из-за шума, но никто не оказался ни достаточно смелым, ни достаточно милосердным, чтобы вмешаться. Неужели на этой улице не найдётся ни одного достойного человека? Мне необходимо было вдохнуть, чтобы самой позвать на помощь. Для этого придётся выйти наружу. Я ободряюще провела ладонью по его спине, прежде чем подняться, надеясь, что он не сочтёт это предательством. Если я выйду всего на несколько мгновений, я смогу наполнить лёгкие воздухом, обратиться к нему словами — и, быть может, найти помощь. Но он в отчаянии вцепился в край моей мантии, не позволяя уйти. Я не могла даже дать ему понять, что вернусь — я не могла позволить себе вдохнуть и произнести хоть слово. Он осыпал меня сбивчивыми, прерывистыми фразами на итальянском: — Не уходите! Прошу вас… помогите… я не могу идти! Понимая, что оставить его здесь — значит обречь на страдания, я сделала единственное, что пришло мне в голову. Подняла его с пола и, преодолевая тяжесть его тела, потащила за собой. Если помощь не придёт к нам — я сама приведу нас к помощи. С горькой решимостью я вынесла рыдающего мужчину на улицу и окинула взглядом окрестности, отчаяно выискивая хоть один отклик — хоть кого-нибудь, кто сумел бы указать путь к спасению моего несчастного спутника. Я с усилием удерживала капюшон опущенным достаточно низко, чтобы скрыть лицо, когда мы свернули за угол. Ради случайных свидетелей я изображала, будто его вес даётся мне с трудом, поддерживая его, пока он ковылял рядом, не сходя с болезненной гримасы. Эта часть города казалась вымершей, пока вдруг из последней лавки за углом не высыпала стайка молодых женщин. На их лицах отразились сочувствие и испуг, но в их взглядах читалась нерешительность — они не осмеливались подойти ближе, чтобы помочь. Я всё ещё не могла говорить — с тех пор как мы покинули мастерскую, я не сделала ни единого вдоха, — и потому попыталась умолять их взглядом, надеясь, что они поймут мою немую просьбу. — Отведите его к аптекарю Элеазару! — заговорили они наперебой, указывая в одном направлении. Стоило мне обернуться, как я сразу заметила указанное место. Небольшое, тесное здание, ничем не выделяющееся среди прочих, но на вывеске красовался знакомый мне ещё по Пизе знак — древний символ врачевания. Позади ещё звучал тревожный шёпот женщин, когда я направилась к двери аптеки. В тёмном проёме возник силуэт высокого человека, и внезапное облегчение придало мне достаточно решимости, чтобы, наконец, вдохнуть. — Мне сказали… вы можете помочь! — выдохнула я поспешно, продолжая разыгрывать из себя едва справляющуюся с тяжестью раненого. От волнения мой голос взвился почти на две октавы, став практически неузнаваемым. Я поморщилась, помогая плотнику переступить порог, и вновь задержала дыхание, чтобы не поддаться искушению, вызванному нахлынувшим, греховно сладким ароматом крови. Рана, должно быть, стала лишь глубже… Когда мы, спотыкаясь, переступили порог тёмного помещения, мои глаза медленно привыкали к полумраку. Я осторожно приподняла взгляд из-под капюшона, стремясь разглядеть того, кто явился нам на помощь. Стоило мне взглянуть на мужчину напротив, как я мгновенно осознала: тот пленительный аромат, что столь неумолимо манил меня, исходил вовсе не от раны несчастного плотника. Это был он. Тот юноша, вырванный из морской пучины. Тот мужчина из Первой Ночи. Он стоял передо мной — светловолосый, ничего не подозревающий, с широко распахнутыми от тревоги глазами цвета расплавленного стекла. Но на этот раз его лицо было лишено всякой маски. У меня была лишь краткая и неуловимая секунда, чтобы поразиться его сокрушительно-человеческой красоте, прежде чем он заговорил со мной на неожиданно ломаном итальянском: — Я всего лишь ученик аптекаря… мой наставник вернётся не раньше полудня… но я сделаю всё, что смогу, синьорина. Если бы его глаза, волосы и черты не выдали его мгновенно, одного его голоса было бы достаточно. Этот голос навсегда отпечатался в моей памяти. Его мягкий, чуть прерывистый английский акцент, взволнованный и неровный, звучал для меня, как самая чарующая музыка. Я едва удерживала дрожь, отступая на шаг, желая отстраниться от происходящего. Мой светловолосый спаситель дрожал не меньше меня, но его руки двигались с поразительной уверенностью, пока он занимался раной мужчины. Сквозь туман охватившего меня потрясения я наблюдала, как он разрывает ткань, как его пальцы бережно исследуют кровоточащую плоть. Моё смятение было вызвано не только близостью столь соблазнительных ароматов крови, но и самим фактом: я отыскала своего таинственного спутника с Prima Notte — не приложив ни малейшего усилия. Он был здесь, в одной комнате со мной… после всех мучительных мыслей о том, что я более никогда его не увижу. Судьба оказалась ко мне изысканно жестока. Кровь была повсюду — на его руках, пропитывая ткань его свободной белой рубашки. И, будто этого было недостаточно, он был пропитан кровью другого человека — и от этого казался ещё более нестерпимо притягательным. На языке у меня выступил яд, и я заставила себя отвернуться. К моему ужасу, его ясный, прекрасный голос внезапно обратился ко мне, требуя помощи — он просил принести ткань и кувшин воды. Его слова были несовершенны, но смысл был ясен без объяснений. Я надеялась ускользнуть, воспользовавшись его занятостью, но теперь стало очевидно — это невозможно. Я была слишком вовлечена. Уйти сейчас значило бы предать не только его, но и саму себя. И вина за это преследовала бы меня вечно. И я подчинилась его поспешным указаниям, стремительно перемещаясь по дому его наставника, собирая всё необходимое для помощи раненому. Его решимость поражала. В его голубых глазах сияла неподдельная доброта, искреннее стремление спасти. Он был поразительно благороден — делать всё это в отсутствие учителя. Моё сердце билось неистово, пока я наблюдала, как он спасает человека, которого я привела. Осознание того, что и я причастна к спасению человеческой жизни, опьяняло. Мы действовали вместе — мой безмолвный ангел и я — помогая там, где другие отступили. Невозможность говорить разрывала меня изнутри. И когда он, наконец, сумел туго перевязать раненую ногу, слова сами поднялись к горлу. Собрав остатки сдерживаемого дыхания, я с трудом выдохнула: — О добрый господин… я не в силах достойно вас отблагодарить. Я боялась, что сейчас он назовёт своё имя. Я ожидала этого. Но он лишь поднял на меня добродушный взгляд и произнёс: — Вы поступили правильно, придя сюда. Я рад, что смог быть полезен. Затем его внимание вновь обратилось к мужчине с перевязанной ногой, и он поднёс к его губам полный кубок воды. — Я бы, конечно, предложил вам вина от боли, но мой наставник не столь расточителен, чтобы держать его дома. У меня болезненно сжалось в груди, когда на его знакомых губах расцвела робкая, чуть смущённая улыбка. Его неизменная доброта, его тёплое и беззащитное гостеприимство причиняли мне почти физическую боль. Смотреть на него становилось невыносимо — особенно в тот миг, когда он поднял кувшин и вновь наполнил кубок. Паника стремительно нарастала, стоило мне осознать — он собирается протянуть его мне. Его рука плавно поднялась, предлагая чашу. Я неловко подтянула капюшон ближе к лицу и отступила назад, прекрасно понимая, насколько странно это выглядит со стороны. Но у меня не было выбора. Я не только не могла принять воду — если бы я приняла этот невинный дар, меня бы связали законы приличия, обязывая остаться в его доме ещё как минимум на час. Он ожидал бы, что я сяду за его стол, поддержу беседу… раскрою себя… Когда я не протянула руки за чашей, его брови слегка сошлись в недоумении. — Вы не желаете пить, синьорина? Я поспешно покачала головой, лихорадочно ища способ уйти, не произнеся ни слова более. Я и без того слишком долго балансировала на грани разоблачения. Оставаться ещё хоть на мгновение означало бы непростительную беспечность — и могло привести к гибельным последствиям. — Как пожелаете… — тихо произнёс он, и в его голосе скользнула едва уловимая тень разочарования. Я прикусила губу, ещё крепче сжимая край капюшона у подбородка, словно это могло защитить меня от всего происходящего. Он опустился рядом с плотником и заговорил с ним легко и непринуждённо, расспрашивая, как тот получил свою рану и каким чудом сумел отыскать помощь. Мои мысли начали рассеиваться, пока взгляд блуждал по комнате в отчянной попытке найти путь к отступлению, не вызывая подозрений. Но с какой стороны ни взгляни — я оказалась в ловушке. И вдруг я услышала то, чего страшилась более всего — приглушённый шёпот с другой стороны комнаты. Прислушавшись, я отчётливо различила слова: — Это ваша дочь? Я подняла взгляд и увидела, как плотник, мужчина средних лет, недоумённо покачал головой. — Нет. Я не знаю эту женщину. Что-то неприятно сжалось внутри меня, когда оба мужчины обратили на меня настороженные и изучающие взгляды. — Синьорина? — обратился ко мне ученик аптекаря. — Не желаете ли присоединиться к нам? Он чуть развёл пальцы в приглашающем жесте, стремясь выманить меня из-под тени капюшона — или хотя бы усадить рядом. Кто-то иной мог бы счесть моё поведение грубым, но он, казалось, чувствовал: дело не в этом. В его голосе звучала искренняя и трогательная забота. И всё же он хотел, чтобы я осталась — чтобы почувствовала себя здесь как дома. Моё чувство вины лишь усилилось, когда он продолжил: — Уверен, этот человек глубоко благодарен вам за помощь в столь тяжёлый час. Лично я восхищён вашей решимостью — ведь немногие осмелились бы на подобное. И всё же… не желаете назвать нам своё имя? Сделав крошечный вдох — ровно столько, чтобы ответить, — я скованно прошептала: — Простите… я… не хочу открываться незнакомцам. Тишина, последовавшая за моими словами, обрушилась на меня, как исполинская морская волна. Я более не могла оставаться здесь ни единого мгновения — в этом доме, пропитанном ароматом крови, пока я сдерживала дыхание, под его настойчивым, пронзительным взглядом голубых глаз, устремлённым на меня через всю комнату. Бормоча поспешные извинения, я поддалась нарастающей панике и распахнула дверь, вырвавшись наружу — туда, где было безопаснее. Стоило мне оказаться на улице, как лёгкие жадно наполнились свежим воздухом. Яркое солнце болезненно резануло по глазам, когда я окинула взглядом пустынный угол улицы. Нужно было немедленно найти укрытие — на случай, если он решит последовать за мной. Ведь, по воле жестокой иронии судьбы, этот молодой человек, казалось, обладал опасной склонностью — бросаться вслед за женщинами, которые пытаются от него убежать. Убедившись, что за мной не следят, я поспешно взвилась вверх по стене здания и укрылась за видневшимся дымоходом на крыше, затаившись в его спасительной тени. Отсюда открывался прямой выход к кухне, где они сидели, — и я различала каждое слово с пугающей ясностью, будто бы находилась рядом. Я прекрасно сознавала, что мне не следует этого делать — не из-за вторжения в частную жизнь, но потому, что с каждым новым знанием о нём я всё глубже лишаюсь возможности оставить его в покое. И всё же я не могла себя остановить. Я должна была исчезнуть, ускользнуть прочь, убеждая себя, что никогда не вернусь. Но вместо этого я стояла на крыше его дома, жадно улавливая каждое произнесённое им слово, впитывая драгоценные крупицы его сущности — всё то, чего я столь отчаянно жаждала. Я сжимала край капюшона, находясь в густой тени, упиваясь звучанием его голоса. И когда он назвал своё имя, я поняла, что черта пересечена. — Меня зовут Карлайл. Моего наставника зовут Элеазар. Я недавно прибыл сюда из Англии. Карлайл. Это было имя моего утопающего ангела. Я закрыла глаза и едва слышно повторила его, сдерживая подступающие слёзы. Не имело бы значения, услышала бы я его имя или нет. Я всё равно осталась бы здесь — наблюдая за ним, вслушиваясь в его соблазнительный голос, следуя за ним сквозь годы, сквозь вечность. В ту Первую Ночь наши судьбы переплелись — и я оказалась совершенно не в силах распутать этот неразрывный узел. Напротив, я жаждала лишь одного — затянуть его ещё крепче, до предела, чтобы уже ничто и никогда не смогло его разорвать.

***

Его голос доносился до меня приглушённо, пробиваясь сквозь крышу. Каждый раз, когда он вздыхал, подыскивая слово на чужом для него языке, на моих губах невольно появлялась улыбка. Я представляла, как он выглядит в этот момент, как говорил с гостем — так же, как говорил со мной в ту Первую Ночь. Даже тогда, когда половину его лица скрывала чёрная маска разбойника, он был настолько живым в речи и жестах, что я без труда могла вообразить его без неё. Он смеялся, кашлял, тихо напевал, сочувственно вздыхал, делал вдохи и выдохи… И всё это мучительно завораживало меня. Проведя целый час в этом сладком плену, слушая его разговор сверху, я наконец перегнулась через край крыши, чтобы увидеть, как он выводит благодарного плотника на улицу и зовёт экипаж, чтобы отправить его домой. Высокое полуденное солнце ярко палило над головой, угрожая выдать моё укрытие. Я поспешно скрылась в тени, не дожидаясь, пока он вернётся в дом. Но любопытство оказалось сильнее. Я тихо скользнула вниз по стене и на цыпочках приблизилась к окну, ведущему в кухню. Мне необходимо было увидеть лицо того голоса, который я слушала целый час. Увидеть его снова. Проследить каждое движение. Разобрать его по частям, понять, прочувствовать до самой глубины. Он был для меня… слишком притягателен. Он вошёл в дом медленно, двигаясь аккуратно и сосредоточенно, убирая пятна крови, оставшиеся на полу. Во всём, что он делал наблюдалась бережность. Я была очарована им, и моя одержимость росла с каждой секундой, будто пена в бушующем море. Его выражение лица стало отстранённым — задумчивым, будто он погрузился в глубокие размышления. Я чувствовала тревогу этих мыслей в том, как напрягались его руки, как изгибалось тело. С людьми он держался уверенно, с живостью и теплом, но в одиночестве в нём появлялась усталость и негромкая печаль. Мне было жаль его — и в то же время я жаждала понять, что сделало его таким. Работа ученика аптекаря, должно быть, была нелёгкой. Я никогда не трудилась — ни как человек, ни как вампир. И всё же в этом человеке было что-то удивительно прекрасное: он отдавал себя целиком — своё время, силы, терпение — ради других, несмотря на усталость. Именно это, думала я, и придало… Карлайлу… ту глубину, ту притягательность, что пленила меня с первого взгляда. Снаружи он был честным, преданным, трудолюбивым человеком. Но внутри — свободным, пылающим, страстным искателем приключений. Он был словно драгоценный камень в грубой породе: суровая оболочка — и сияющее сердце внутри. Я хотела раскрыть его, заглянуть внутрь, проникнуть глубже и открыть все те скрытые грани, которые делали его для меня особенным. Он был загадкой, которая сама просила быть разгаданной. О, как же я хотела узнать его лучше! Я шагнула ближе, вцепившись пальцами в деревянную раму кухонного окна — словно это было признанием моего желания забраться внутрь и разделить с ним его простые, повседневные заботы. Когда мои ноги скользнули по каменной стене, я вздрогнула от страха — он услышал и мгновенно вскинул голову, светлые пряди взметнулись и упали на его глаза, когда взгляд устремился прямо туда, где я скрывалась. Я побежала. Снова — я убегала от него. — Вы! — окликнул он, и его голос, до боли прекрасный, пронзил меня. Моя непроницаемая кожа отозвалась сладкой дрожью от одного лишь осознания, что он обращается ко мне — и всё же я побежала ещё быстрее, стараясь исчезнуть из его поля зрения. — Не убегайте! Прошу! — его голос стал крепче, отчаяннее — и, что хуже всего, ближе. — Пожалуйста, я хочу поговорить с вами! Неловкий итальянский пронзил меня жалостью, и я замерла на месте. За всю мою неприлично долгую жизнь я не знала силы, подобной той, что имел надо мной голос этого человека. Я никогда ни для кого не останавливалась. Ни для кого — кроме него. Одного его слова было достаточно, чтобы пригвоздить меня к земле, лишить дыхания, лишить воли. Я слышала, как его шаги стремительно приближаются — тяжёлые, торопливые, наполненные отчаянием. Каждый его шаг нёс в себе вес притяжения, подталкивая его ко мне. Мое мертвое сердце отзывалось на каждый из них, и даже с закрытыми глазами я могла представить, как он выглядит сейчас — запыхавшийся, с сияющими глазами, спешащий ко мне, с морщинкой тревоги на загорелом лбу, боящийся, что я снова ускользну прежде, чем он успеет меня догнать. Я медленно повернулась к нему, всей душой желая увидеть его. Но мне пришлось опустить голову, чтобы его взгляд не смог уловить моего лица. Возможно, у меня ещё оставался шанс исчезнуть, не разоблачая себя. Возможно… но с каждым мгновением этот хрупкий шанс таял, словно утренний иней под первыми лучами солнца. — То, что вы совершили сегодня, было поистине смело, — произнёс он, и ломкая красота его голоса неумолимо подтачивала мою решимость. — Я хотел поблагодарить вас за помощь. Без вас мне было бы куда труднее спасти этого человека. Его искренность ошеломила меня. Мне стало невыносимо оттого, что я не могла открыть ему своих чувств, не могла ответить на его доброту так, как того требовало сердце. Моё молчание и неподвижность, должно быть, тревожили его. Я опустила взгляд и заметила, как его ноги в поношенных кожаных сандалиях неловко переминаются с места на место. — Почему вы скрываете лицо под капюшоном? Вопрос прозвучал неожиданно — и особенно поразил меня той осторожностью, с какой был задан. Будто он опасался, что я скрываю нечто уродливое. В его голосе звучало удивление, но ещё больше — наивное и детское любопытство. На однин короткий миг мне почудилось, что он сейчас протянет руку и сорвёт капюшон, прежде чем я успею его остановить. В ответ я лишь крепче сжала его края и ещё ниже склонила голову, пряча лицо. — Могу ли я хотя бы узнать ваше имя? — попросил он. Его слова, воздушные, как тёплый флорентийский ветер, коснулись меня, будто бы невидимая ладонь, приподнимая мой подбородок. И я позволила этому случиться — едва заметно приоткрыла нижнюю часть лица, даруя ему возможность узнать меня… если он всё ещё помнил. — Ваше имя, синьорина?.. — повторил он уже шёпотом. В этих словах звучало нечто большее — скрытый смысл, неуловимый намёк на знание, которого не могло быть. И внезапно мне показалось: а что, если в самой глубине души он уже знает, кто я? Пути назад не существовало. — Я уже называла его вам, Карлайл, — ответила я текучим итальянским, не скрывая природной мелодики своего голоса. Я хотела, чтобы он узнал меня. Я мечтала быть узнанной этими зачаровывающими небесно-голубыми глазами. Его изумлённое замешательство было столь осязаемо, что, казалось, его можно было бы рассечь лезвием. — Кто вы?.. — выдохнул он с хриплым изумлением, и его глубокий голос прозвучал слаще любого тёплого, душистого медового хлеба, к которому он питал такую трогательную слабость. Не в силах более выносить его пронизывющего взгляда, я ослабила пальцы, сжимавшие ткань, и одним движением сбросила капюшон. Переулок, укутанный мраком, внезапно показался мне ослепительно освещённой сценой, где я стояла под беспощадным светом, как актриса перед невидимым зрителем. Мои глаза широко раскрылись, обнажая каждый отблеск нечеловеческого золота, мерцающего в их глубине. Лицо моё было открытым, беззащитным, готовым принять любую реакцию — и я увидела, как по его чертам пронёсся молниеносный удар потрясения. Он был поражён. Его голубые глаза словно тонули в водовороте смутных воспоминаний, всплывающих из глубин сознания. Я ощущала биение его сердца почти как собственное и улавливала терпкий аромат адреналина, стремительно разливающегося по его венам. Всё в его лице — от мягко очерченных губ до безупречной линии приподнятых бровей — говорило о полном, безоговорочном смятении. Но теперь я стояла перед ним. Женщина из его далёкого детства. Та, что однажды вырвала его из объятий бушующего моря. Я знала: стоило мне сбросить капюшон, как он вспомнит меня не только с Первой Ночи, но и с того штормового утра семилетней давности, когда я вытащила его из гнева стихии. — Этого… не может быть… — прошептал он на мягком, текучем английском, моргая и дрожа, словно убеждая себя, что видит сон. Я осторожно протянула руку и коснулась его плеча, стремясь вернуть его к реальности. Он вздрогнул, и я тотчас отдёрнула руку, оставив его растерянно стирать с кожи холод моего прикосновения, столь чуждый его живому теплу. Он уставился на место, где я коснулась его, пытаясь осмыслить это ощущение, касаясь его пальцами. Затем его взгляд медленно поднялся к моему лицу — губы приоткрылись, и я увидела слова, застывшие на кончике его языка. Я чуть склонила голову, изображая лёгкое недоумение, подталкивая его к долгожданному признанию. Мне необходимо было понять, что он думает, прежде чем решиться открыть истину. Я шла по тончайшей грани, за которой скрывалась опасность. — Чего не может быть? — спросила я, чувствуя, как трудно ему облечь мысли в слова. — Ты… ты… прекрасная дева из моря… — произнёс он с благоговейной нежностью, словно пересказывал дорогую сердцу легенду. Моё внутреннее существо вспыхнуло от восторга, услышав это имя — тот мифический образ, которым он, оказывается, наделял меня все эти годы. Я улыбнулась, с трудом сдерживая изумление и радость. — Прекрасная дева из моря?.. — переспросила я, притворяясь озадаченной. — Мы ведь встретились на Первой Ночи, всего неделю назад. Ты помнишь? Его бровь изогнулась в замешательстве, а в глазах мелькнула тень досады. Я позволила себе игривую насмешку во взгляде: — Ты в порядке, Карлайл? Его рука тут же поднялась ко лбу, как будто он хотел убедиться, что не охвачен жаром. — Откуда ты знаешь моё имя?.. — Я слышала ваш разговор, — опустила я взгляд со стыда. — Снаружи твоего дома. Он быстро провёл языком по нижней губе, всё ещё не в силах собрать рассыпающиеся мысли. — Как ты нашла меня… снова?.. — спросил он с отчаянной настойчивостью. — После стольких лет?.. Мы всё ещё стояли в тени, укрытые от беспощадного солнца. Он видел меня достаточно близко, чтобы узнать — но недостаточно, чтобы постичь истинную и неотвратимую природу моей сущности. Он не должен был знать. Пока — нет. Я могла это сделать. Могла продолжить игру. Могла поддерживать иллюзию человеческого облика столько, сколько пожелаю — до тех пор, пока сама не решусь разрушить её. Мне вовсе не было нужды низвергать на него откровение именно теперь. Это могло подождать… не правда ли? — Я… — начала я, с затаённым изумлением замечая, как он уже улавливает каждое придыхание. Я одарила его таинственной улыбкой и продолжила неопределённо: — Минуло лишь семь дней с нашей последней встречи. Меня тяготило воспоминание о том, как я покинула тебя той ночью, и потому я решилась возвратиться и отыскать тебя. Лишь половина моих слов была истиной. Он по-прежнему казался поражённым и растерянным. — Стало быть… ты не помнишь меня?.. Никогда прежде я не встречала столь бездонной, печальной синевы в чьих-либо глазах. — Разумеется, помню. Ты скрывал лицо под чёрной маской и оказался единственным мужчиной, которого я когда-либо знала, кто отверг второй бокал вина. — Я поддразнила его игривой усмешкой и кокетливо взмахнула ресницами. С его губ сорвался рассеянный смех. Он по-прежнему всматривался в мои глаза, покачивая головой. — Я говорю… о времени, когда был мальчиком, — прошептал он, и его мимолётная улыбка уступила место задумчивой и тягучей сосредоточенности. Мне захотелось протянуть руки и заключить его в крепкие объятия. Но вместо этого я продлила свою притворную растерянность. — Простите?.. Он с силой впился зубами в нижнюю губу, рискуя поранить себя. Его взгляд скользнул к ногам, затем вновь поднялся к моему лицу. Выражение его было столь напряжённо-прекрасным, что у меня дрогнули колени. — Семь лет назад, — начал он, — ты вырвала меня из моря, когда буря сбросила меня за борт английского судна. — Его пальцы бережно коснулись ткани моего плаща на плече. — Ах, я был тогда безрассудным, ветреным мальчишкой, а ты стала моим спасением. Я ни на миг не забывал твоего лица. — Его голос снизился до живого и трепещущего шёпота. — Никогда… — Ты был тем мальчиком?.. — изумилась я, изображая внезапное прозрение и наблюдая, как на его лице расцветает лучезарная и детская улыбка, будто он и впрямь пробудил мою память. — Да, да! — горячо закивал он. Ямочки заиграли на его румяных щеках. Мы одновременно ухватились за локти друг друга, потерявшись в нашем пылком, но крохотном воссоединении. Наш смех слился в гармоничную, звенящую мелодию, эхом разлившуюся по пустынному переулку. Его губы вновь приоткрылись, застыв в наивной и косой улыбке. — Ни одна черта твоего лица не изменилась с тех пор, — прошептал он с благоговейным восхищением. — Ты поистине вне времени… будто живая картина. Я склонила голову, как подобает женщине, получившей чрезмерно роскошный комплимент от едва знакомого мужчины. Но связь между нами была иной — быстротечной в своём развитии. И хотя я была слишком горда, чтобы признаться в этом самой себе, сила этой странной близости внушала мне трепет. Я робко подняла взгляд, всё ещё переполненная волнением, вспыхивавшим и на его прекрасном лице. — Мне тогда было всего девятнадцать, — пробормотала я с притворной застенчивостью, нисколько не стыдясь своей вымышленной исповеди. — Теперь мне двадцать шесть. Лицо женщины за эти годы меняется не столь заметно, как можно было бы подумать. — Я никогда не слыхал о женщине, столь искусной в плавании в девятнадцать лет, — воскликнул он, и в его голосе не звучало ни тени сомнения. Я лишь выдохнула с облегчением, убедившись, что он поверил, и рассмеялась, небрежно пожав плечами. — Я выросла у моря. Очевидно, ты — нет. Он рассмеялся вместе со мной — его смех бархатно струился, переливаясь зрелыми оттенками скрытого остроумия. Моё сердце закружилось, подхваченное ураганом этой звучной мелодии. — Я был всего лишь беспечным, ветреным юнгой. Я ничего не ведал о море, кроме того, что жаждал постичь его до самых дальних горизонтов, — признался он с ласковой теплотой. Не стирая улыбки, я прищурилась, изображая кокетливое порицание. — Значит, ты солгал, утверждая, что никогда не убегал от отца. Его взгляд тотчас омрачился неловкостью. — С тех пор как я вышел из детства — нет. — Его глаза вновь поднялись к моим, увлекая меня в бездонную глубину своих кристально-синих омутов. — Но я ни за что не раскаюсь в том побеге. Он привёл меня к тебе. Не находя слов, я ответила ему печальной улыбкой, крепче сжимая ткань его рукавов там, где всё ещё касалась его руки. — Всю жизнь я мечтал отплатить тебе хотя бы чем-нибудь, и теперь, наконец, могу, — произнёс он, и его глаза вспыхнули насыщенным, горячим сапфировым пламенем. — Я обязан тебе своей жизнью, Эсми, — выдохнул он, произнося моё имя с такой благоговейной преданностью, что это граничило с абсурдом. — Если когда-нибудь настанет миг, когда я смогу спасти тебя, я сделаю это, не колеблясь ни мгновения. Аромат его крови, сплетённый с чарующим выражением его лица, разжёг во мне неукротимое пламя. Я едва удержала рвущийся наружу стон. — Я буду служить тебе во всём, чего бы ты ни пожелала, — поклялся он, прижимая ладонь к груди. — И… если это означает, что нам суждено больше никогда не увидеться, я приму и это. — Его лицо омрачилось тенью, когда он бросил взгляд на длинный, безмолвный переулок за моей спиной. — Полагаю, ты собиралась вновь исчезнуть, пока я не остановил тебя… Я обернулась через плечо, позволяя взгляду скользнуть по каменно-земляной тропе, тонущей во мраке. Разум жестоко подсказывал истину: я действительно хотела бежать — от него, от соблазнов, что неотступно сопровождали меня. Но сердце… сердце жаждало остаться, приблизиться к нему, познать его глубже, чем кто-либо из смертных когда-либо смел. Когда я вновь обратилась к нему, передо мной стоял всё тот же безрассудный и дерзкий юноша, каким он был в шестнадцать — только теперь его взгляд нёс в себе нечто большее. Теперь он утверждал, что обязан мне жизнью. Значит, если моя жизнь окажется под угрозой, он встанет между мной и опасностью. Какая наивная, какая горько-ироничная клятва. Моя жизнь никогда не знала опасности. А вот его — я не сомневалась — да. Стоило ему остаться рядом со мной, и каждое мгновение его существования превратилось бы в скрытое нисхождение в ад, о котором он даже не подозревал бы… Выбор казался очевидным: уступить своему эгоистичному желанию — быть с ним, рискуя его жизнью, — или вновь исчезнуть, обрекая нас обоих на невыразимую боль. Он ждал — моего слова, моего решения. Я должна была быть рассудительной: возможно, это был самый важный выбор в моей судьбе. Но чем дольше я размышляла, тем более расплывчатой становилась эта мнимая рассудительность. Всё, связанное с Карлайлом, подчинялось не разуму, а инстинкту — смутному, властному, неумолимому. И тогда инстинкт заговорил. — Я не уйду. Он улыбнулся — и его бурная радость наполнила воздух пульсирующим жаром и опасной страстью. Желание поцеловать его вспыхнуло во мне с неистовой силой, но каким-то чудом я сумела его подавить. — Куда мы направимся дальше? — спросил с наивной любознательностью ребёнка. — Мы встретимся вновь, — ответила я твёрдо, сама удивляясь внезапной, накрывшей меня уверенности. Его взгляд, пылающий искренней преданностью, встретился с моим, переполненный надеждой, пока я на ходу ткала наш план. — Завтра, в семь вечера. Ты найдёшь меня в Садах Лукулла, в Вилле Боргезе. — Я взяла его руку, раскрыла ладонь и, превратив её в подобие карты, провела по коже смутную линию к нашему тайному убежищу. — Следуй по западной тропе, пока не выйдешь к поляне на вершине холма, среди деревьев. Я буду ждать тебя в храме Дианы. Я медленно провела линию от его запястья к кончику среднего пальца и остановилась там — в условной точке, где на моей воображаемой карте возвышался храм. Наши взгляды встретились, будто два окна, распахнутые в полночь, пока он с нежностью смотрел на соприкасающиеся кончики наших пальцев. — В семь, — повторил он, и его голос прозвучал низко и греховно. Я кивнула и бережно сомкнула его пальцы, словно запечатывая в них нашу тайну. — Я буду там.