Где ангелы странствуют по морю

POV: Карлайл

Никогда прежде здравый смысл не покидал меня с такой пугающей лёгкостью. Если бы тогда мне было ведомо, что моя загадочная Эсми — та самая женщина, что однажды вырвала меня из объятий моря, я не позволил бы ей раствориться в ночи на площади Пьяцца Навона. Я должен был догадаться в тот самый миг, когда впервые увидел её. Должен был разглядеть её душу сквозь маску, скрывавшую лицо. Должен был понять, что тяжесть, смешанная с мучительным жаром, всякий раз сжимавшая моё сердце под её взглядом, была не случайной прихотью судьбы, а голосом памяти, отчаянно пытавшимся докричаться до меня. То чувство знакомости, которое всё время оставалось где-то на краю моей памяти, ошеломило меня, когда она произнесла моё имя. Я не сумею облечь в слова то, что испытал, когда она медленно откинула капюшон, и тьма перестала скрывать её лицо. Казалось, само время остановилось, а мир, до того рассыпающийся, вновь обрёл очертания. Я понял лишь одно: передо мной стоял ответ на единственную молитву, которую я безмолвно возносил с того самого дня, как она исчезла из моей жизни. В одно бесконечно короткое мгновение она снова оказалась рядом со мной. Но теперь я уже не был тем беспомощным мальчиком, которого следовало спасать. Теперь настал мой черёд вступить в схватку с любыми препятствиями, лишь бы судьба не посмела отнять её у меня во второй раз. Восторг, охвативший меня, когда я вновь увидел её лицо, был подобен сладкому яду. Казалось, кости мои обратились в прах, и лишь чудом я удерживался на ногах. Сердце билось так неистово, будто стремилось вырваться из груди, стоило мне вновь встретиться с золотом её глаз — тёплым, как последнее летнее солнце, и вместе с тем скрывавшим бездонную истину. Она улыбнулась лишь незначительным движением уголков губ, но этой мимолётной улыбки оказалось достаточно, чтобы сделать её ещё прекраснее, ещё опаснее для моего рассудка. И я вновь оказался пленником того же чарующего наваждения, что овладело мной в тот день, когда впервые увидел её — восстающую из морской пучины, как создание, которому не место среди смертных. Она заставила меня пообещать, что я снова увижусь с ней в садах Лукулла. Хотя я лишь смутно представлял себе место, которое она выбрала для нашей встречи, я был готов найти дорогу куда угодно, лишь бы она ждала меня там. Я лишился дара речи, когда она шёпотом сказала, где мы встретимся позже этой ночью, наслаждаясь нарастающим предвкушением, разливавшимся по моим венам, пока она кончиком пальца выводила свои нежные указания на середине моей ладони. Я не мог отрицать, что страшился этой встречи почти так же сильно, как жаждал её. За семь долгих лет во мне накопилось бесчисленное множество вопросов — вопросов, что не давали покоя ни днём, ни ночью. Я надеялся, что эта ночь положит конец моему мучительному неведению. Я надеялся, что она перестанет быть для меня загадкой, что откроется мне и позволит мне сделать то же самое. Но чем ближе подступал закат, тем меньше оставалось места тревоге. Её постепенно вытеснял восторг. Уже само чудо новой встречи с женщиной, чей образ долгие годы не покидал моих мыслей, казалось невероятным. А мысль о том, что всего через несколько часов я снова увижу её в сумеречной тишине садов Лукулла, кружила голову сильнее любого вина. Трудно было поверить, что когда-то, будучи всего лишь шестнадцатилетним юношей, я мечтал именно об этом дне — дне, когда вновь встречу её, — и задавался вопросом, станет ли он когда-нибудь реальностью. Наверное, первая любовь оставляет в душе юноши след, который не подвластен ни времени, ни разуму. Почти весь тот день я провёл, блуждая среди воспоминаний собственного отрочества. Тогда я был убеждён, что она — ангел, ниспосланный Господом, чтобы однажды вырвать меня из объятий смерти. Мне казалось, что небеса позволили мне увидеть её лишь единственный раз, а затем вновь скрыли за непроницаемой завесой. Я снова и снова молил Бога даровать мне ещё хотя бы одно мгновение её красоты, но всякий раз получал лишь призрачные видения, приходившие ко мне во сне, — столь живые, что пробуждение ощущалось новой утратой. И даже теперь, готовясь к судьбоносному вечеру, я прилёг немного отдохнуть перед дорогой, вновь вспоминая те ночи, когда точно так же лежал в постели ещё мальчиком. "Я принадлежу ей", — подумал я, и странная дрожь пробежала по всему моему телу. Я не знал, что заставило меня произнести это про себя, но чувствовал: это была чистейшая правда. Это было неизбежно. "Я принадлежу ей". Эта мысль одновременно пугала и приносила странное удовольствие. Я невольно улыбнулся, вновь вызывая в памяти её лицо. Но теперь воспоминание уже не было размытым призраком моего отрочества. Теперь оно обрело плоть и краски. Я помнил мягкий отблеск её волос, вобравших в себя сияние заходящего солнца, помнил золотой свет её глаз, их тревожную глубину, помнил совершенный изгиб её губ — настолько пленительный, что один лишь его образ лишал меня покоя. Погружённый в эти мысли, я и не заметил, как сон бесшумно овладел мной. Он опустился на меня подобно чёрному бархатному покрывалу, отрезая от мира, и унёс туда, где время переставало существовать. Во сне я лежал уже не на своей постели, а посреди бескрайнего поля, утопавшего в высокой шелковистой траве. Надо мной простиралось безупречно чистое небо — глубокое, лазурное, столь безмятежное, что его красота казалась теперь невозможной. Воздух был тёплым и ласковым. Он окутывал мою кожу с той же нежностью, с какой ещё мгновение назад меня обнимали смятые простыни. Я тихо простонал, и этот едва различимый звук растворился в бесконечном просторе. Моё дыхание стало глубже, тяжелее, но вместе с тем всё тело наполняло необычайное спокойствие — сладкое и убаюкивающее. Я поднял голову к лазурным небесам своего сна и почувствовал, что она где-то рядом. Лёгкие травинки щекотали мою обнажённую спину, вызывая дрожь по телу. Я медленно вдохнул прохладный воздух, напоённый ароматом трав и далёких цветов, и почувствовал, как сердце поднимается к самой груди, ударяясь о рёбра с удивительной отчётливостью. Никогда прежде я не слышал его так чутко - даже во сне. Внезапно лазурь над моей головой начала меркнуть. Свет медленно угасал, а облака расходились в стороны, как тяжёлый занавес перед началом таинственного действа. Я ждал, что среди их призрачных очертаний проступит её лицо — недосягаемое, подобное видению, ниспосланному небесами. Но она так и не появилась. И всё же я чувствовал её совсем рядом. Она была совсем близко — за моей спиной, в дыхании ветра, в шёпоте трав, в воздухе, окружавшем меня. Тогда я медленно поднял руку и раскрыл ладонь навстречу пустоте, осторожно вытянув пальцы, безмолвно приглашая её коснуться меня. Мне казалось, что если она видит меня, то непременно ответит на этот жест. — Эсми, — прошептал я в бездонное лазурное небо. Время будто остановилось, позволяя мне перевести дыхание. И хотя небо ничуть не изменилось, на своих губах я ощутил лёгкий поцелуй небесной девы… Я закрыл глаза, наслаждаясь этим ускользающим ощущением, досадуя на его мимолётность, но вместе с тем чувствуя, насколько оно было сладостным. Только подумать… Сегодня ночью я, возможно, впервые по-настоящему поцелую женщину, которая когда-то спасла мне жизнь… Я открыл затуманенные глаза и увидел свою потемневшую спальню. Томительная и даже греховная усталость наполняла мою грудь. Я больше не чувствовал её лица, склонившегося надо мной. Но теперь мне уже не нужно было её воображать. Сегодня ночью я увижу её — настоящую. Живую. Это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Сердце билось так стремительно, что, вскочив с постели, я едва не проломил её старый деревянный каркас. За маленьким окном вечер медленно окрашивал небо в приглушённые лиловые тона — час, когда день уже умирает, а ночь ещё не вступила в свои права. Я не мог позволить себе опоздать. Она ждала меня. Этой мысли было достаточно, чтобы всё остальное утратило значение. Я торопливо разыскал приготовленную с утра одежду, поспешно разделся и обтёр тело влажной тканью. Вода успела стать ледяной, и холод заставил меня невольно вздрогнуть, но я почти не заметил этого. Через несколько минут я уже был полностью одет. Закинув сумку на плечо, я стремительно сбежал по узкой лестнице, ведущей на кухню. Лишь оказавшись внизу, я понял, насколько безжалостно голод терзал меня всё это время. Искушающий аромат только что приготовленного ужина наполнял дом, густо смешиваясь с запахом свежеиспечённого хлеба и древесного дыма. Стол уже был накрыт, а блюда ещё дышали жаром. Мой взгляд скользнул вслед за золотистыми отблесками огня, плясавшими на стенах, и остановился на Ирине, стоявшей у окна. Её передник был припорошён белой мукой, будто первым снегом. Заметив меня, она торопливо стряхнула её с ладоней и, обернувшись, тепло улыбнулась. И только тогда я вспомнил, что с самого рассвета не проглотил ни крошки. Но её улыбка тут же погасла. Она заметила дорожную сумку на моём плече. — Я не знала, что ты собираешься уходить этим вечером, — кротко произнесла она, и в её голосе прозвучало плохо скрытое разочарование. Затем она перевела взгляд на стол. — Я приготовила ужин на троих. Её рука едва заметно указала на щедрое угощение. В ответ мой желудок недовольно сжался, напоминая о себе с куда большей настойчивостью, чем следовало. Сердце же тянуло меня прочь из этого дома — туда, где меня ожидала Эсми. Как часто бывает, плоть оказалась убедительнее. — Мне... пожалуй, не обязательно уходить прямо сейчас, — не слишком уверенно произнёс я. Улыбка Ирины снова озарила её лицо. — Вот и хорошо. Всё-таки я не хочу, чтобы ты уходил из дома голодным. Она развязала передник, небрежно перебросила его через спинку стула и села напротив меня. Заметив, что мой взгляд задержался на пустующем месте во главе стола, Ирина негромко добавила: — Отец скоро спустится. Он просто пошёл умыться. Не знаю почему, но её слова не убедили меня. Было в её голосе что-то такое, что подсказывало: этих «нескольких минут» окажется куда больше, чем она пыталась внушить. И ещё сильнее мне казалось, что именно на это она и рассчитывала. Впрочем, в ту минуту её намерения занимали меня меньше всего. Голод требовал своего. Стоило вилке коснуться сочной индейки и мягкого картофеля, как все прочие мысли начали стремительно отступать. Некоторое время за столом слышался лишь бесшумный звон столовых приборов. Лишь спустя несколько минут я заметил, что Ирина почти не притронулась к собственной еде. Она наблюдала за мной с особенным вниманием, которое всегда ставило меня в тупик. Мне не раз приходилось замечать, что женщины удивительно легко забывают о собственном голоде, когда рядом мужчина. Казалось, ей доставляло куда большее удовольствие смотреть, как ем я, чем разделить со мной трапезу. Но пока пустота в моём желудке медленно уступала место приятной сытости, подобные размышления не казались мне сколько-нибудь важными. — Позволь, я принесу тебе ещё молока, — неожиданно нарушила тишину Ирина. Её голос донёсся до меня словно издалека. Я продолжал есть с такой увлечённостью, что едва заметил, как она поднялась из-за стола и направилась к кувшину. В тот миг я напоминал самому себе Лазаря, впервые оказавшегося за трапезой богача. Когда она вернулась и наполнила мой кубок, я наконец отложил вилку. Короткая передышка позволила мне поднять голову и, встретившись с её добрым взглядом, искренне поблагодарить её за ужин. — Спасибо, Ирина. Пожалуй, это самый вкусный ужин, который мне когда-либо доводилось есть. Её рука немного содрогнулась, когда она поставила кубок рядом с моей тарелкой. На губах расцвела довольная улыбка, а спустя мгновение щёки вспыхнули неровным румянцем. С каждым днём я всё чаще замечал за ней эту особенность. Она краснела совсем не так, как другие женщины. Краска ложилась не мягкой вуалью, а проступала прихотливыми пятнами, захватывая не только щёки, но и лоб, виски, подбородок. Будто нетерпеливый живописец торопливо касался её лица кистью, смоченной в нежной розовой краске, не заботясь о симметрии. Как ни странно, именно эта несовершенная прелесть казалась мне удивительно очаровательной. Особенно когда причиной её смущения становился я. И, к счастью, для этого мне не требовалось никакой кисти. — Я всё ещё только учусь готовить птицу, — призналась она, опуская глаза. — Иногда боюсь пересушить мясо… Но я очень рада, что тебе понравилось. Я благодарно улыбнулся ей и тотчас почувствовал себя ужасно виноватым, когда без того уже розовые пятна на её щеках стали заметно ярче. Слегка прихрамывая, вошёл Елеазар. На его лице играла привычная добродушная улыбка, а в глазах светилось то спокойствие, которое всегда невольно передавалось окружающим. — Надеюсь, я не слишком заставил вас ждать? Ирина тотчас поднялась, торопливо разглаживая складки платья, будто её застали за чем-то предосудительным. — Нет… конечно нет, — поспешно ответила она. Я тоже поднялся из-за стола и отодвинул свободный стул. — Прошу, присоединяйтесь. Елеазар перевёл взгляд на блюдо с жареной индейкой и картофелем. В его тёмных глазах мелькнул весёлый огонёк. — Надеюсь, молодой человек, ты оставил хоть что-нибудь и для старика, — с лукавой улыбкой сказал он. — Признаться, я умираю от голода. Я невольно рассмеялся. И лишь в эту минуту, взглянув на заметно опустевшее блюдо, искренне понадеялся, что мой аппетит всё же не оказался для него слишком разорительным. Ирина лишь вновь заняла своё место и с нежной улыбкой продолжила наблюдать за тем, как мы с Елеазаром ужинаем. За всё это время она так и не прикоснулась к своей тарелке, как если бы её собственный голод был для неё куда менее важен, чем наше удовольствие. Слишком давно мне не доводилось сидеть вот так — спокойно, без спешки, за одним столом с Елеазаром и его дочерью. Хотя я по-прежнему оставался работником в их доме, они никогда не позволяли мне чувствовать себя посторонним. Для них я был не просто учеником, не просто человеком, которому они передавали ремесло. С каждым прожитым под их крышей днём они всё больше становились моей семьёй. А разве существует что-либо более ценное, чем простой вечер в кругу тех, кто тебе дорог? После такого щедрого угощения я почувствовал, как ко мне начинает подкрадываться сладкая сонливость. Потянувшись и широко зевнув, я осушил уже третий кубок молока после того, как Ирина поставила передо мной полную тарелку клюквенного хлеба на десерт. Если она продолжит кормить меня такими порциями, то, боюсь, к утру я обзаведусь весьма нелестным животиком. И всё же я не мог отрицать, насколько приятно было ощущать заботу красивой женщины, которая ухаживала за мной, беспокоилась обо мне и стремилась исполнить любое моё, даже случайно высказанное, желание. Ирина была по-настоящему преданной, хотя было очевидно, что она слишком старалась — возможно, даже чересчур. Мне не требовалось столько внимания. По натуре я всегда был довольно самостоятельным человеком, и, как бы ни было приятно её общество, я не был уверен, что создан для такой размеренной, оседлой жизни. Я не представлял себя возвращающимся день за днём в один и тот же дом, проживающим одни и те же события без малейших перемен. Ирине такая жизнь подошла бы куда больше, чем мне. Она была воспитана для домашнего очага. Из неё вышла бы прекрасная традиционная жена… Я прикусил губу и, откинувшись на спинку стула, стал внимательнее наблюдать за ней, пока она оживлённо беседовала с отцом. Её руки по-прежнему не выпускали кувшин с молоком — она снова и снова наполняла наши кубки, будто считала своим долгом не позволять им опустеть ни на миг. Её улыбка была чуть шире. На одном ухе виднелся небольшой шрам — след детского ожога, который она носила с собой всю жизнь. Но именно такие мелочи, эти маленькие несовершенства, делали её настоящей. И красивой. Не вопреки им. А благодаря им. Я положил локоть на спинку стула, опёрся подбородком на кулак и медленно вдохнул тёплый воздух кухни, наполненный ароматом еды, дерева и домашнего очага. Вот она — жизнь, которая могла бы стать моей. Ирина сидела напротив меня, словно сама судьба — или, быть может, воля Господа — привела её на мой путь. Её отец относился ко мне с доверием. Однажды мне предстояло продолжить его дело. Их семья открыла мне двери своего дома и сердца. Всё казалось удивительно простым. Настолько простым, что почти невозможно было поверить, будто счастье может выглядеть именно так. Она повернулась ко мне, осторожным движением убрала выбившуюся прядь волос за ухо и подарила мне застенчивую улыбку. На одно короткое мгновение моё сердце заволновалось. И тогда часы начали отбивать время. Один удар. Второй. Третий. Четвёртый. На пятом ударе у меня перехватило дыхание. На шестом сердце забилось так яростно, что пыталось предупредить меня о надвигающейся беде. На седьмом меня охватил настоящий ужас. Я опаздывал. Я опаздывал на встречу с Эсми. Как я мог быть настолько беспечен? Как мог позволить себе забыть о времени, когда столько лет ждал именно этого мгновения? Холодная дрожь пробежала по всему телу. Собрав остатки самообладания, я медленно поднялся со стула, стараясь не выдать охватившей меня паники, и одним глотком допил оставшееся молоко. — Уже уходишь, Карлайл? — с любопытством спросил Елеазар, подняв на меня взгляд. — Боюсь, на этот вечер у меня уже есть обязательства, которые я не могу отменить, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Я… встречаюсь со старым другом из детства. По крайней мере, в этот раз мне не пришлось прибегать ко лжи. — Как замечательно, — почти сразу высказалась Ирина. Но за её словами скрывалась пустота. Как бы старательно она ни пыталась сохранить прежнюю улыбку, я заметил тень разочарования в её голосе. Мне стало тяжело от осознания того, что мой уход причинил ей боль. И, если быть честным с самим собой, я тоже был бы рад провести остаток вечера здесь — в тепле этого дома, среди спокойствия, которое дарили Ирина и Елеазар. Но не сегодня. Не в тот вечер, когда сама судьба наконец дала мне возможность вновь увидеть Эсми. Такой шанс мог выпасть лишь единожды. Я уже едва не потерял его. Теперь нельзя было медлить. Нужно было спешить. — Простите, что вынужден уйти так рано, — произнёс я, протягивая руку Елеазару в знак благодарности. — Спасибо вам за ужин… и за этот чудесный вечер. Он крепко пожал мою руку и понимающе кивнул. Ирина заставила себя улыбнуться. Но её глаза сказали мне больше, чем могли сказать губы. В её глазах читалась грусть. Я задержал на ней взгляд ещё на несколько мгновений, затем вновь закинул сумку на плечо и выскользнул за дверь, на тёмную улицу. Свежий ночной воздух быстро прогнал остатки приятной сонливости после ужина. Сделав глубокий вдох, я ускорил шаг в сторону городских конюшен, расположенных неподалёку. Днём я собирался отправиться пешком. Теперь же, когда каждая минута могла стоить мне встречи, я даже не рассматривал такую возможность. Лошадь была необходимостью. Ни у меня, ни у Елеазара не было собственной. Нам приходилось брать животных у городских конюхов, и каждый раз привыкать к новой лошади было нелегко. У каждой был свой нрав, свой характер, свои причуды. Но в тот вечер мне было не до выбора. Я был благодарен уже за то, что мне досталась последняя свободная. Это оказалась спокойная кобыла с шерстью цвета расплавленного золота. Не самая быстрая из всех, но кроткая, послушная и надёжная. Благодаря ей мне удалось добраться до ворот садов Лукулла приблизительно к половине восьмого. Я бывал здесь лишь однажды. Тогда над садами стояло ясное дневное солнце, и всё вокруг казалось открытым и приветливым. Но теперь ночь изменила это место. За высокими распахнутыми воротами сады простирались вдаль, скрываясь во мраке. Они были прекрасны — и одновременно тревожны. Деревья, окутанные тенью, казались древними стражами, а извивающиеся дорожки уходили туда, где взгляд уже не мог различить конца. Когда я спешился, кобыла беспокойно переступила с ноги на ногу и явно не желала оставаться одна у входа. Я несколько минут гладил её по шее, успокаивая, прежде чем оставить её в ожидании. — Сегодня вечером я встречаюсь кое с кем, — прошептал я, перебирая пальцами её гриву. — С женщиной. Её большие тёмные глаза словно расширились от удивления, когда я доверил ей свой секрет. В глазах лошадей всегда было что-то необъяснимое. Какая-то древняя мудрость, понимание того, что скрыто от людей. Иногда мне казалось, что они чувствуют человеческие эмоции гораздо глубже, чем мы сами способны их выразить. — Надеюсь, она простит мне опоздание, — усмехнулся я, прислонившись лбом к её молчаливой морде. Кобыла мягко ткнулась в меня носом, будто подгоняя: «Хватит ждать. Иди». — Ты права, права… Я и правда теряю драгоценное время, да? Я тяжело вздохнул, оглядывая через плечо глубокую темноту садов, ожидавших меня за воротами. С трудом сглотнув, я поймал себя на тревожной мысли, что могу войти туда и не найти её. — Наверное… я просто немного волнуюсь перед новой встречей, — признался я своей широко распахнувшей глаза спутнице, поправляя простую коричневую ленту, удерживавшую мои волосы за спиной. Одна поправка в одежде повлекла за собой другую, и внезапно я пожалел, что не потратил больше времени на поиски более достойного наряда. Я снова и снова проводил ладонями по старому жилету моего отца, пока лошадь наблюдала за мной с таким видом, будто строго меня оценивала. Я сердито посмотрел на неё в ответ и принялся в который раз проверять каждую пуговицу на груди, не выбилась ли где-нибудь нитка. — Перестань так на меня смотреть, — укоризненно озадачился я, чувствуя себя невероятно глупо оттого, что разговариваю с лошадью с такой серьёзностью. — Просто… она самая прекрасная женщина, какую я когда-либо видел, а… Я замолчал, оглянулся, убеждаясь, что вокруг действительно никого нет, затем наклонился к её подрагивающему уху и почти шёпотом признался: — …я ведь всего лишь ученик. Кобыла тихонько фыркнула, словно укоряя меня за столь низкое мнение о самом себе. Я со вздохом выпрямился и положил руки на пояс, невольно задумавшись над собственными словами. Перед глазами всплыло лицо Эсми, её голос, её сияющие глаза в тот момент, когда она узнала меня этим утром… — Как думаешь… она тоже видит во мне всего лишь ученика? — вполголоса поинтересовался я, сам не веря, что ищу ответа у лошади. Кобыла наклонила голову набок, а затем громко фыркнула. Я решил принять это за отрицательный ответ. И невольно улыбнулся. — Мне тоже хочется в это верить, — признался я, благодарно проведя пальцами по её подбородку. Она мягко ткнулась носом в мою ладонь и заржала, словно подтверждая мою надежду. Удивительно, какую силу может иметь самый простой разговор — даже если собеседник не произносит ни единого слова. Больше не желая терять ни мгновения, я шепотом попрощался с кобылой, проскользнул за ворота садов, поправил шнурки на сапогах и поспешил вперёд по тёмной тропе, разыскивая место, где, как я надеялся, меня уже ждала она. Мой ангел. Я пожалел, что не захватил с собой компас. В темноте оказалось совсем непросто ориентироваться среди извилистых дорожек между высокими живыми изгородями. Над головой смыкались густые кроны деревьев, почти полностью скрывая лунный свет, который мог бы освещать мне путь. Но я был полон решимости найти её, где бы она ни находилась. Через несколько минут бесплодных поисков меня начала мучить мысль, что она ушла, решив, будто я так и не приду. Моё опоздание могло ранить её. Могло заставить её поверить, что я не дорожу этой встречей так же сильно, как она. От этой мысли сердце сжалось. Если я действительно упустил её этой ночью, мне больше никогда не представится возможность объясниться. Я не смогу попросить прощения. Не смогу умолять её дать мне ещё один шанс. Другого пути не было. Другой встречи могло не быть. У меня была только эта ночь. Холодный ветер пронёсся между деревьями, заставив меня вздрогнуть. Я тревожно всматривался в темноту. По обе стороны узкой дорожки возвышались мраморные статуи с изящными фигурами, чьи силуэты вырисовывались на фоне мрачных деревьев и переплетённых лиан. Я лишь приблизительно представлял, в каком направлении иду, но какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что я всё ещё движусь к храму Дианы. Отчаянно нуждаясь хоть в каком-нибудь подтверждении, я поднял руку ладонью вверх, мысленно вновь прослеживая карту, которую она когда-то начертила на моей коже. Я помнил путь её пальца — от моего запястья до кончика среднего пальца, где она оставила отметку нашего места встречи — и на моей ладони, и в моей памяти. Одного взгляда на собственную руку оказалось достаточно, чтобы это воспоминание вспыхнуло с новой силой. Внезапно я совершенно точно понял, где нахожусь. Я свернул направо, в тёмный проход между живыми изгородями. Выйдя из него, я оказался у величественного фонтана, обозначавшего центр садов. Отсюда мне было уже гораздо легче определить направление, ориентируясь по розе ветров, выложенной мозаикой прямо под ногами. Я вспомнил, что Эсми велела мне идти по западной тропе, и мои ноги сами нашли дорожку, отмеченную западным символом на мозаике. Дальше воздух становился всё слаще от благоухания ночных цветов, распускавшихся вокруг. Я шёл по каменной тропинке к обещанной поляне на вершине холма. Ноги приятно ныли от долгой ходьбы, и когда между кольцом высоких сосен наконец показался силуэт храма, меня охватило такое облегчение, что колени едва не подкосились. Из-за деревьев на вершине холма пробивалось мягкое голубоватое сияние сгущающихся сумерек. Оно манило меня вперёд, как обещание большего, и я, следовал за этим светом, будто входил в собственный рай. Теперь я видел её. Она стояла на ступенях храма, плотнее запахнув вокруг себя тонкий голубой плащ. Её волосы переливались в ночном свете, длинными блестящими прядями ниспадая на плечи. Даже издалека её лицо захватывало дух. Губы были подобны диким розам, а глаза — каплям золотистого мёда. Когда я наконец поднялся на вершину холма, лёгкие горели от нехватки воздуха, а ступни пылали от усталости. Я остановился перед ней, как всегда в её присутствии — запыхавшийся и лишившийся дара речи. Когда я подошёл к подножию лестницы, она сбросила плащ, открывая мягкое белое платье, скрывавшееся под ним. Её стройная, изящная фигура казалась ещё более неземной в этом белоснежном наряде. Платье струилось вокруг её ног, словно водопад из инея, настолько длинное, что, делая шаг, ей приходилось придерживать рукой складки ткани. Полупрозрачные рукава облегали её бледные руки, будто вторая кожа, а у запястий расширялись, напоминая увядающие лепестки лилии и невольно притягивая мой взгляд к её безупречным ладоням. Воздух был наполнен волшебством — от первых серебристых лучей луны до опьяняющего аромата цветов, окружавших нас со всех сторон. Эсми придала этому месту последний, недостающий штрих. Теперь оно наконец стало тем произведением искусства, каким его, должно быть, и задумывал создатель. Как же мне хотелось заключить её в объятия и любить её здесь и сейчас, среди всех этих цветов, будто безмолвно наблюдавших за нами… — Я уже начала подозревать, что этой ночью ты решил оставить меня одну. — прошептала она, и её голос согрел прохладную ночь, подобно живому огню. На мгновение я вспомнил свой нелепый разговор с лошадью и невольно улыбнулся собственной глупой тайне. Не отрывая взгляда от прекрасного лица Эсми, я смог лишь покачать головой. Разве я посмел бы? — Никогда.