Где ангелы странствуют по морю

POV: Эсми

Одного лишь знания, что этой ночью мне вновь суждено увидеть Карлайла, оказалось достаточно, чтобы моё настроение преобразилось ещё до того, как за моей спиной сомкнулись древние стены Вольтерры. Я всегда гордилась своим умением хоронить чувства глубже любых могил. Моё лицо давно превратилось в безукоризненную маску, неподвластную ни радости, ни скорби, ни страху. Спокойный взгляд и бесцветный голос скрывали всё, что принадлежало лишь мне. Но сегодня самообладание раскалывалось на части. Предвкушение встречи с единственным существом, способным воскресить во мне подобие счастья, разливалось по телу опасным пламенем, грозя выдать меня прежде, чем наступит ночь. Когда тяжёлые обсидиановые створки дворцовых ворот сомкнулись за моей спиной, а мои шаги утонули в вязкой тишине внутреннего двора, меня невольно кольнула тревожная мысль: не различили ли остальные Вольтури едва заметную перемену? Не проступило ли моё ликование сквозь привычный панцирь мертвенного безразличия? Время издевалось надо мной. Каждое мгновение тянулось, подобно резине, цепляясь за вечность. Я без конца вскидывала взгляд к старинным часам, провожая взглядом неповоротливую стрелку, а затем вновь принималась мерить двор нетерпеливыми шагами, будто могла собственным упрямством заставить закат ускорить своё неизбежное шествие. Руки не находили себе места: пальцы беспокойно скользили по узловатым лозам плюща, впившимся в древний камень, будто искали в студёной кладке спасение от томительного ожидания. Каблуки глухо высекали дробный ритм по гладкому мрамору, пока я вновь и вновь описывала бессмысленные круги, пленница собственного нетерпения. Моё сердце давно обратилось в безмолвный камень, но сегодня мне чудилось, будто и оно вздрагивает в груди при одной лишь мысли о Карлайле. Совсем скоро я вырвусь из этого мрачного мавзолея, чтобы вновь увидеть его лицо. Я невольно затаила дыхание, когда Феликс вышел из-под сводов ворот во двор. Феликс был до неприличия наблюдателен. И до раздражения вездесущ. Порой мне чудилось, что он обладал звериным чутьём и безошибочно находил меня, где бы я ни пыталась укрыться. У него был отвратительный дар появляться именно тогда, когда его общество становилось особенно невыносимым. На его широком лице медленно расползлась понимающая улыбка — из тех, что смертные женщины называли бы обольстительными. Но за столетия, проведённые бок о бок с ним, этот лоск давно утратил всякую силу. Я научилась видеть его насквозь. Как и большинство мужчин нашего рода, он был наделён нечеловеческой красотой. И столь же нечеловеческим уродством души. Самодовольство, грубое тщеславие и хищная жестокость давно вытеснили из него всё, что когда-либо могло называться благородством. — Где ты была сегодня утром? — нарушил он тишину. Его голос прокатился под каменными сводами подобно далёкому грому, неприятной вибрацией отозвавшись где-то под рёбрами. Не позволяя себе запаниковать, я быстро взяла себя в руки, придала лицу безразличное выражение, повернулась к нему и небрежно прислонилась к стене. С моих губ сорвался беззлобный, но насмешливый смешок. — Не припомню, чтобы моя жизнь когда-либо требовала твоего участия. Он сократил разделявшее нас расстояние своей ленивой, самоуверенной походкой хищника, уверенного в своей безнаказанности. Остановившись рядом, Феликс небрежно упёрся ладонью в стену возле моей головы, будто невзначай заключая меня в тесную ловушку. В янтарных глазах вспыхнуло ленивое самодовольство. — В последнее время ты стала неуловимой. — Его губы изогнулись в полуулыбке. — Мне любопытно, что заставляет тебя так часто исчезать. Я неторопливо переплела руки на груди. — Кто сказал, что я исчезаю? Он только усмехнулся. — Если человеку нечего скрывать, он не увиливает от самых простых вопросов. Как бы сильно мне ни хотелось видеть в Феликсе лишь гору мышц с пустотой вместо мыслей, время от времени он демонстрировал досадную способность замечать очевидное. Именно это выводило меня из себя. — Я ничего не скрываю, — обронила я с показным равнодушием. — Последнюю неделю я езжу в Рим. Порой лучшей ложью становилась правда, сказанная без единого колебания. — Рим... — протянул он, задумчиво вскинув взгляд к тяжёлому вечернему небу. — Чем же он сумел так тебя очаровать? Я одарила его медовой, издевательской улыбкой и лениво коснулась носком сапога его голени. — Люди там обладают одним редким достоинством. Он вопросительно изогнул бровь. — Они не живут в Вольтерре. На его губах медленно проступила улыбка. Хищная. Нетерпеливая. — Это поправимо. В его словах прозвучал откровенный намёк. Его широкая фигура нависла надо мной подобно надгробию, а тяжёлая тень поглотила остатки света вокруг. Меня передёрнуло от физического отвращения. Я мгновенно отступила назад, разрывая навязанную близость, и встретила его взгляд своим. Ледяным. Безжалостным. Острым, как только что обнажённое лезвие. Феликс слишком хорошо знал значение этого взгляда. Я никогда не меняла своих решений. И если я отвергала кого-то — даже вечность не могла заставить меня передумать. При жизни мне уже довелось достаточно натерпеться от мужчин, пытавшихся мной распоряжаться. Тогда я поклялась себе, что больше никогда не позволю ни одному мужчине управлять мной. Теперь управлять ими буду я. И до сих пор мне это прекрасно удавалось. Во многом потому, что в глубине души я знала: Феликс на самом деле слабее меня. Его ухмылка медленно исчезла, сменившись напряжённой гримасой, когда он увидел полное безразличие в моих глазах. Феликс уже собирался нарушить тягостное молчание, когда двор пересёк едва различимый шелест шагов. Из сумрачного зева ворот неспешно выступила Сульпиция. Она словно выплыла из полумрака, и её плавная поступь была так легка, что древний мрамор не удостоил её шаги даже эхом. Серебристые складки её одеяния струились следом, подобно лунному туману, а в каждом движении угадывалось врождённое достоинство женщины, веками несшей бремя власти без единой жалобы. Приблизившись, она позволила взгляду неторопливо скользнуть между нами. Этого оказалось довольно. Она безошибочно распутала узел напряжения, стянувший пространство между мной и Феликсом, будто читала строки давно знакомой книги. — Здесь что-то случилось? Я продолжала удерживать Феликса в плену своего взгляда, однако заметила, как его глаза раздржённо метнулись к супруге Аро. Её голос, обычно тактичный, теперь обрёл твёрдость отполированного клинка. — Феликс... — негромко произнесла она. — Ты выглядишь встревоженным. Его лицо практически исказилось. По скулам пробежала тень досады. Он молча качнул головой, обжёг нас гневным взглядом и, резко развернувшись, растворился под каменными сводами, точно темнота сомкнулась за его спиной. Лишь когда последний отзвук его шагов угас в глубине дворца, напряжение медленно отпустило мои плечи. — Благодарю, — выдохнула я. Мне было совершенно безразлично, долетят ли мои слова до Феликса. Пожалуй... Я даже желала, чтобы долетели. — Как тебе удаётся всякий раз возникать именно тогда, когда ты нужнее всего? Она ответила такой же лукавой улыбкой. — Я чувствую, когда одной из моих сестёр становится тяжело. — Она привычным движением отбросила за спину серебряный водопад волос. — Видимо, вечность решила подарить мне именно такую способность. Моя улыбка тотчас увяла. Перед глазами одна за другой всплыли сцены, в которых Сульпиции вновь и вновь приходилось заслонять меня от навязчивого внимания Феликса. Каждый мой отказ разбивлся о его упрямую самоуверенность. Каждое проявление моего презрения он встречал так, словно это была всего лишь женская прихоть. Иногда меня охватывала мысль, холоднее которой не существовало. Что однажды он перестанет просить. И попросту возьмёт то, что по праву считал своим. — Эсми... — осторожно окликнула меня Сульпиция. Её голос вырвал меня из тревожных размышлений. — Не происходит ли чего-то, о чём мне неизвестно?— Я уверена, это никак не связано с Феликсом. Ты... чем-то поглощена. Прости за любопытство, но как твоя подруга я не могу не спросить. В последнее время ты будто бы отдалилась от всех нас. — Её внимательный взгляд по-прежнему был направлен на меня. — Но при этом исчезла та скорбь, которая так долго не покидала тебя. Ты больше не напоминаешь женщину, медленно угасающую в собственном одиночестве. Сульпиция всегда была самой чуткой среди Вольтури, а потому и самой наблюдательной. Казалось, ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять мои чувства. Эта способность могла быть крайне полезной, но в то же время обладала опасностью. Я всё чаще думала, что если кто и способен раскрыть мою тайну, так это именно Сульпиция. Она на мгновение умолкла. Её светлые глаза попытались проникнуть глубже моей кожи. Добраться до того места, где пряталась истина. — Я уверена, дело не в Феликсе, — полушёпотом уведомила она. — Есть нечто другое. Что-то, чем ты живёшь. Что-то, чего не видим мы. Что мы упускаем. Она виновато улыбнулась. — Прости моё любопытство... Но сейчас перед тобой не жена Аро. Перед тобой твоя верная подруга. — Если в моём поведении действительно произошли какие-то заметные перемены, то я сама этого не замечаю, — рассеянно произесла я, пожав плечами. Я позволила лицу обрести самую убедительную искренность, на какую только была способна. Ложь тоже могла выглядеть прекрасной. Особенно если в неё очень хотелось поверить. — Всё осталось таким же, как прежде. Сульпиция прищурилась, её тонкие светлые брови сошлись на переносице. Она чуть подалась вперёд, словно пыталась заглянуть мне прямо в мысли. К счастью для меня, среди знакомых мне вампиров не находилось ни одного телепата. — Что ж... я принимаю твои слова. - Она произнесла это без тени сомнения. Лишь с кроткой печалью. — Но если однажды твоя ноша станет слишком непосильной... не позволяй мне оставаться в неведении. От её слов у меня болезненно сжалось сердце. Эти слова легли на душу тяжёлым бременем. Я лгала ей. А она всё равно протягивала мне руку. На одно короткое, мучительное мгновение желание рассказать ей всё стало непреодолимым. О Карлайле. О тайных встречах. О надежде, которая вопреки смерти вновь осмелилась пустить корни в моём сердце. Но правда стала бы нашим приговором. И потому я похоронила признание прежде, чем оно успело сорваться с губ. Поэтому я промолчала, поблагодарила подругу и продолжила мерить шагами двор, пока не наступил седьмой час. Ждать во дворе в Вольтерре было муторно. Но ждать в садах Лукулла оказалось настоящей пыткой. Я совершенно не могла стоять на месте и без конца расхаживала под густыми тенями храма Дианы. Мраморные колонны вокруг казались мне решёткой тюрьмы: они удерживали меня на одном месте, тогда как мне отчаянно хотелось броситься по садовым дорожкам и самой отправиться на поиски Карлайла. По неподвижному своду небес я уже безошибочно понимала: седьмой час давно канул в прошлое. А Карлайла всё не было. Я знала — прежде, чем увижу его, меня коснётся его сокрушающий аромат. Поэтому я жадно ловила каждое колебание ночного воздуха, позволяя прохладному ветру проходить сквозь меня, надеясь различить в нём хотя бы призрачный след знакомого благоухания — сладкого, чистого, мучительно желанного. С каждой уходящей минутой пустота внутри наливалась свинцовой тяжестью. В начале вечера мысль о том, что он может не прийти, казалась нелепой. Невозможной. Теперь же его отсутствие больше нельзя было оправдать случайностью. Что-то произошло. Или... Он попросту забыл. Хуже того — передумал. Ни одна из этих мыслей не приносила облегчения. Если беда настигла его — как мне узнать об этом? Если он просто вычеркнул нашу встречу из памяти — не станет ли это самым красноречивым свидетельством моей ничтожности в его жизни? Если же он сознательно отказался прийти... Что именно заставило его отвернуться от меня? Какое сомнение сумело разрушить то хрупкое доверие, которое только начинало зарождаться между нами? Никогда прежде ожидание не превращалось в столь изощрённую пытку. Пальцы то впивались друг в друга, то вновь размыкались, безжалостно истязая кожу, которой не могли причинить ни малейшего вреда. Ночь сгущалась вокруг меня, становилась всё темнее и глубже, словно насмехаясь над моей надеждой, а я всё ещё ждала. Что вот-вот из этого беспокойного моря теней выступит знакомая фигура. Что лунный свет коснётся золотистых волос. Что глубокая синева ночи отразится в его ясных глазах. Когда тревога уже готова была окончательно поглотить меня, тишину вспорол глухой перестук копыт. По сельским тропам карета всё равно бы не проехала, а значит, это мог быть только один всадник. Моё сердце вспыхнуло отчаянной надеждой. Я стремительно покинула своё мраморное убежище и глубоко вдохнула прохладный воздух. И почти сразу почувствовала его. Карлайл. Ошибиться было невозможно. Он находился ещё далеко, скрытый ночными холмами, но ветер уже нёс ко мне его запах. Он мягко окутывал меня. Проникал под кожу. Заполнял каждую клеточку моего неподвижного тела. Сладостное благоухание мучительно испытывало моё самообладание, размеренно разжигая в горле знакомую жажду. Но сегодня она казалась прекрасной. Она была частью его. Я закрыла глаза лишь на одно мгновение, мысленно перебирая слова, которые хотела сказать ему при встрече. Нетерпение стало невыносимым. Минут оказалось мало. Я начала отсчитывать секунды. Мир ожил. Только что давившее на меня небо внезапно преобразилось. Глубокая королевская лазурь, медленно разливавшаяся по небосклону, больше не казалась холодной и угрюмой. Она стала великолепным пологом, под которым нам вновь предстояло встретиться. Все тревоги растворились. Их смыло одной-единственной мыслью. Совсем скоро я вновь услышу его голос. Увижу его лицо. Не позволяя себе передумать, я легко сорвалась с места. Как ночная птица, выскользнувшая из своего укрытия, я бесшумно пронеслась между мраморными колоннами храма и устремилась к узкой дорожке, затерявшейся среди высоких живых изгородей. Мне хотелось увидеть его первой. Но не показаться. Пусть он сам найдёт меня. Пусть хотя бы эта маленькая игра останется моей. Я стрелой понеслась по аллее, где белели каменные вазы, переполненные розовыми бутонами. Сердце будто разрывалось от нетерпения. Взгляд беспокойно метался от одной густой тени к другой. Теперь я чувствовала его запах ещё отчётливее. Во рту выступил яд, а прохладный ночной воздух постепенно становился теплее. Даже сама земля под моими ногами казалась наполненной новой жизнью — лишь потому, что он приближался ко мне. До моего слуха донеслось тихое фырканье его лошади, взбирвшейся на последний холм, и мягкий голос моего возлюбленного, которым он подбадривал уставшее животное. Я укрылась за широким стволом старого дерева, позволив его могучей кроне скрыть меня от постороннего взгляда. Отсюда северные ворота сада были видны как на ладони. А я сама оставалась лишь частью ночной тени. Карлайл даже не подозревал, что я уже наблюдаю за ним. Я крепче обвхатила шероховатую кору, как будто дерево могло удержать меня от безрассудного желания броситься ему навстречу. Постепенно из зыбкого сумрака проступил силуэт всадника. Я заворожённо следила, как его усталая лошадь медленно преодолевает последние ярды подъёма. Очень скоро я поймала себя на совершенно нелепом раздражении. Мне хотелось поторопить бедное животное. Приказать ему бежать. Но всадник, несмотря на своё опоздание, ничуть не торопил её. Он терпеливо позволял ей идти в собственном ритме, будто дорожил её усталостью не меньше, чем собственным временем. От этой простой заботы сердце болезненно сжалось. Лишь теперь я по-настоящему разглядела его. Он отказался от всякой роскоши. Никаких расшитых золотом плащей. Никаких драгоценностей. Лишь простая меловая рубаха свободного кроя, потускневшие от долгой дороги бриджи и потёртые кожаные сапоги. Именно поэтому он казался прекраснее любого властителя. В нём не было ни капли нарочитости. Ни малейшего желания произвести впечатление. Он существовал таким, каким был на самом деле. Честным. Живым. Поразительно настоящим. Будто сама дорога ещё не успела отпустить его из своих объятий. Будто ветер всё ещё путался в его светлых волосах. Будто он преодолел сотни миль, не позволяя себе остановиться, лишь ради того, чтобы увидеть меня. Эта простота обезоруживала сильнее всякой красоты. Он был не безупречен. Он был подлинен. Как произведение великого мастера, которое сперва кажется удивительно простым, но чем дольше на него смотришь, тем яснее понимаешь, что перед тобой совершенство. Когда он наконец приблизился к воротам, ослепительный свет мёртвой луны бережно очертил его лицо. Даже огромное расстояние не могло обмануть моё зрение. Я различала каждую линию. Каждый изгиб губ. Каждую золотистую прядь, колыхнувшуюся на ветру. И с удивлением поняла, что память оказалась бессильна сохранить его настоящую красоту. Она была неизмеримо прекраснее. Ветер вновь коснулся его одежды, а затем бережно перенёс его аромат ко мне. Он запутался в моих волосах. Осел на коже. Напитал собой ткань моего платья. Я судорожно сглотнула и на мгновение задержала дыхание. Нет. Если я хотела исполнить своё обещание, мне следовало вернуться. Он найдёт меня сам. Я не должна лишать его этой возможности. С огромным усилием оторвав взгляд от Карлайла, я бесшумно растворилась в лабиринте изумрудных изгородей и белоснежных арок. Если я хотела сдержать наше обещание, мне следовало вернуться к месту нашей встречи. Ноги сами понесли меня назад тем же путём, которым я пришла, — сквозь затейливый лабиринт изумрудных живых изгородей и мраморных арок. Позади ещё долго слышалось далёкое бормотание его голоса: он о чём-то разговаривал со своей лошадью, и от этого у меня на губах невольно появилась ласковая улыбка. Я остановилась лишь тогда, когда вновь добралась до храма, где мы условились встретиться, и заняла своё место, откуда могла терпеливо ждать, оставаясь в безопасности. Даже сквозь тихий гул его голоса я отсюда слышала биение его сердца. Оно чудесным эхом разносилось по всему саду, сливаясь с жизнью каждого существа, для которого это место служило домом. Для растений этот ритм явился обещанием новой жизни, для одинокой, прекрасной ночи — нежной любовной мелодией. Он не мог найти меня достаточно быстро. Всякий раз, когда мне казалось, что его сердце звучит всё ближе, ритм снова удалялся — он сворачивал не туда или возвращался по своим следам. Я раздражённо вслушивалась в его нерешительные шаги, мысленно умоляя выбрать правильную дорожку, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно. Он должен был найти меня сам. И наконец, после бесконечных минут, показавшихся мне длиною в целый год, он появился в самом конце западной аллеи. Я почувствовала его запах ещё прежде, чем смогла разглядеть его в темноте. Моё острое зрение сразу уловило его удивительные голубые глаза — открытые, доверчивые, зачарованные лунным светом. Он двигался походкой неопытного солдата — быстро, порывисто, но с удивительно верным чувством направления. Он знал, где я. Даже в темноте. Аромат его крови становился всё насыщеннее по мере того, как он приближался к моему укрытию. Его запах смешивался с густым благоуханием ночных цветов, создавая гипнотическое сочетание, от которого у меня кружилась голова. Хотя нас ещё разделяло расстояние, мне казалось, будто я уже ощущаю тепло его тела. Мне отчаянно хотелось, чтобы он оказался рядом. Скорее. Я покинула благословенную темноту и позволила лунному сиянию облачить меня в серебро. Карлайл поднял взгляд. В то же мгновение его чистые, лазурные глаза озарились такой неподдельной радостью, что она ударила меня сильнее любого клинка. Светлая улыбка неспешно расцвела на его лице, подобно первому рассветному лучу, пробившемуся сквозь многовековой мрак. У меня подкосились ноги. Он даже не задумался. Рванулся вперёд. В следующий миг Карлайл уже взлетал по изумрудному склону холма, а ветер безжалостно растрепал его светлые волосы, превращая их в беспокойный вихрь. С каждым его стремительным шагом пространство между нами сокращалось. Господи... Если бы только он понимал... К чему. К кому. Он так безоглядно спешил. Я была самой страшной опасностью, которую ему только могла ниспослать судьба. И всё же он устремлялся ко мне с той безусловной верой, с какой дети бегут навстречу распахнутым объятиям матери. Наверное... Именно за это я полюбила его окончательно. До беспамятства. До отчаяния. До безумия. Мне хотелось коснуться его. Прижать к себе. Позволить ладоням запомнить тепло его тела. ...и в ту же секунду впиться зубами в его шею, разорвать живую плоть, почувствовать, как горячая кровь наполнит мой рот, а её сладость затмит собой весь мир. Жажда распахнула во мне свои бездонные челюсти. Но я не позволила ей победить. Я лишь улыбнулась. Безмятежно. За долгие века я усвоила одну жестокую истину. Иногда достаточно приказать лицу оставаться спокойным — и внутренний дух нехотя начинает ему подчиняться. Поднявшись на вершину холма, Карлайл наконец умерил бег. Его грудь тяжело вздымалась. Каждый вдох звучал для меня громче раскатов грома. Я заворожённо следила за тем, как напрягаются мышцы под тонкой тканью рубахи, и вновь подумала о людях. О том, какой бесконечный труд заключён в каждом их движении. Они не были созданы для лёгкости. Каждое усилие доставалось им потом. Болью. Усталостью. Именно поэтому их тела казались мне столь соблазнительными. Широкие плечи. Могучая грудь. Сильные предплечья. Натруженные ладони. Всё это выковала не вечность. А жизнь. Перед моими глазами неожиданно возник образ худощавого мальчишки, которого когда-то выбросило к моим ногам безропотное море. Тогда шторм попросту мог сломить его. Теперь же передо мной стоял мужчина. И время сотворило из него своё лучшее творение. По моей коже пробежала сладкая дрожь, когда он приблизился к ступеням садового храма, где я его ждала... Я медленно коснулась воротника плаща. Пальцы лениво скользнули по тяжёлой ткани. Бархат бесшумно соскользнул с моих плеч, открывая его взору мое платье, которое до этого вечера принадлежало лишь моему одиночеству. Я с удовольствием заметила, как его яркие голубые глаза задержались на моей фигуре. Только этот мужчина мог заставить меня чувствовать себя такой беззащитной, хотя я безошибочно знала, что сильнее пятидесяти человеческих мужчин вместе взятых. Ему хватало одного взгляда, чтобы заставить меня усомниться в собственной силе. — Я уже начала подозревать, что этой ночью ты решил оставить меня одну. — Лукавая улыбка тронула мои губы. Карлайл виновато улыбнулся в ответ. Эта ухмылка одновременно раздражала и умиляла. Он покачал головой. — Никогда, — выдохнул он. Его преданность поражала меня. Я слышала её в его голосе. Видела в его глазах. В том, как всё его существо неосознанно склонялось ко мне. Нет... Я вовсе не пленяла его. И никогда не стремилась этого сделать. Но всё сильнее ощущала наистрашнейшую истину. Словно именно он овладел той утраченной частью моей души, которую я безуспешно искала долгие столетия. — Что же так долго удерживало тебя вдали от меня? — спросила я, изящно обвивая ладонью прохладную мраморную колонну. Из полумрака я одарила его лукавым взглядом и взмахнула длинными ресницами, терпеливо ожидая ответа. Он смущённо потупил взгляд, и на его щеках вспыхнул робкий румянец. От этого зрелища моё горло вновь обожгла сдавленная жажда. — Я вовсе не хотел заставлять тебя ждать. Клянусь. — Он неловко переминался с ноги на ногу. — Наверное... можно сказать, что я... слегка заплутал. — Хочешь сказать, что ты совершенно лишён чувства направления? — с едва уловимой насмешкой предположила я, не скрывая своей улыбки. Румянец на его лице сделался ещё ярче, а мне невольно пришлось задержать дыхание. — Боюсь, слово «совершенно» здесь слишком неуместно. Оно не оправдывает всего масштаба катастрофы. Я только рассмеялась. Он ответил всё той же виноватой улыбкой, будто бы сумел обратить собственную неловкость в редкое очарование. — Поднимайся сюда, — позвала я, сдерживая последний вдох, и жестом пригласила его под тёмный свод павильона. Его сердце забилось чуть быстрее, когда он одним шагом преодолел три невысокие ступени. Скрип подошв по мрамору почему-то показался мне удивительно приятным. Я отступила глубже в тень, прочь от лунного света. Он без колебаний последовал за мной, пока мы оба не оказались в самом центре древнего храма. Даже бесконечный хор ночных птиц и стрекот сверчков не могли заглушить ровного, уверенного биения сердца Карлайла. Я была уверена: никогда прежде мне не доводилось слышать человеческое сердце, подобное его. Каждый удар звучал мощно, но при этом отражая полное спокойствие. В нём ощущалась закалённость человека, привыкшего встречать усталость с достоинством и вновь подниматься на ноги. За крепкой грудной клеткой скрывалась не просто человеческая плоть — там пылала несокрушимая воля, непреклонная сила, наполнявшая каждый удар жизнью. Я была убеждена, что именно эта необыкновенная жизненная мощь отличала его сердце от всех остальных. Именно она заставила меня обратить на него внимание ещё тогда, в переполненной городской площади во время Первой ночи.Сердце Карлайла билось честнее остальных. В нём была страстность и напор, удивительным образом сочетавшиеся с общей кротостью и смирением. Его сердце знало своё предназначение. Оно дарило ему силу. Дарило энергию. Дарило жизнь. О, как же меня завораживало его сердце! Здесь, среди густых теней роскошного сада, я уже не пыталась скрывать свою одержимость им. — Мне кажется... я должна открыть тебе один секрет, — неожиданно выпалила я. Голос мой звучал негромко, но я подозревала, что скрытая страсть, жившая во мне, была далеко не такой незаметной. Его незамутнённые голубые глаза чуть расширились — как будто любопытный океан готовился поглотить меня целиком. — Так почему бы не рассказать? — прошептал он, делая ещё один шаг ко мне в темноте. Он ждал от меня слишком многого. Слишком рано. Мне уже казалось, что я вот-вот потеряю над собой контроль лишь от того, что он стоит так близко. А он ожидал, что я открою ему истинную причину, по которой мы оба всё ещё здесь. Грудь болезненно сжалась. — Боюсь, тебе может не понравиться то, что ты услышишь, — честно ответила я. Я ожидала увидеть на его лице разочарование. Но он не отступил. Напротив, всё его лицо озарилось ещё большим воодушевлением. — Думаю, у тебя все шансы на то, что мне понравится абсолютно всё, что ты мне расскажешь. В его голосе звучила любовь, о которой он говорил, позволяя мне почувствовать вкус того, чего я пока не могла себе позволить. Казалось, он уже жаждал моих тайн так же сильно, как жаждал меня. Я недоверчиво усмехнулась. — Знаю, мужчинам не нравится, когда их называют наивными, — медленно произнесла я, внимательно оглядывая его с головы до ног. — Но ты, Карлайл, пожалуй, самый наивный молодой человек из всех, кого я когда-либо встречала. К моему удивлению, его губы растянулись в лукавой улыбке. Совсем не такой реакции я ожидала. Я даже засомневалась, услышал ли он хоть слово из того, что я сказала. — Должен признаться, — рассмеялся он, всё ещё улыбаясь, — это был совсем не тот секрет, который я ожидал услышать. — Потому что... это был вовсе не тот секрет, о котором я говорила, — устало прошептала я, с сожалением понимая, что ненароком заставила его решить, будто я не воспринимаю всё происходящее всерьёз. И он сразу заметил, как резко изменилось моё настроение. — Должна же быть причина, по которой ты попросила меня прийти сюда сегодня вечером. Его улыбка слегка поугасла, а яркий свет в глазах померк от разочарования. — Неужели только для того, чтобы убедиться, что я достаточно наивен и исполню твою просьбу? Я медленно покачала головой. — Нет. Совсем не поэтому, — едва слышно прошептала я, внимательно вглядываясь в его лицо. Казалось, ночь вокруг нас вдруг стала холоднее. Он слегка наклонил голову набок, с любопытством заглядывая мне в глаза. — Тогда зачем мы здесь? — Потому что мы оба этого хотим, — просто ответила я. — Ни один из нас не сможет этого отрицать. На его губах вновь замаячила улыбка, а в сизых глазах снова вспыхнул знакомый огонёк. — Мне кажется, сама судьба ведёт меня к тебе, Эсми, — признался он. Сердце моё наполнилось теплом и тихой радостью оттого, что он чувствовал то же самое, что и я. — Думаю, она ведёт меня к тебе с того самого утра, когда ты вынесла меня на берег после шторма... Он замолчал, не в силах закончить мысль. Его сердце билось так громко, как шаги бравого солдата, бегущего навстречу битве. Я неотрывно смотрела на сильные мышцы его шеи, перекатывавшиеся под кожей, когда он судорожно сглотнул, вновь подавляя слова. И вместе с тем я снова отчаянно боролась с нестерпимым желанием впиться зубами в его сладкую плоть. Я осторожно прикрыла ладонью нос и рот, будто это был всего лишь жест застенчивости. Из-за ладони я прошептала: — Иногда мне кажется... что я чувствую то же самое. Мне давно следовало понять: любое моё согласие лишь сильнее разжигало его пыл. Его глаза, опьянённые счастьем, широко раскрылись. Он склонился ещё ближе, почти сравнявшись со мной ростом, и осторожно взялся горячими ладонями за рукава моего плаща. — Мы должны встречаться так каждую ночь, — выпалил он. Слова его звучали быстро, восторженно, опасно увлечённо. И это выражение лица... Ямочки на щеках, играющие в уголках улыбки. Румянец, вспыхнувший на скулах. Всё это было мучительно притягательно. Его тёплое человеческое дыхание касалось моего лица. Он тяжело дышал после бега, ожидая моего ответа. — Не знаю, смогу ли я встречаться с тобой каждую ночь, — с сожалением вздохнула я, ненавидя себя за то, что приходится так быстро разрушать его надежды. Он смотрел на меня так, что не верил услышанному. Будто одним-единственным словом я разрушила все его мечты. — Почему? — спросил он так тихо, что его голос едва затух. Его ладони соскользнули с моих локтей выше, крепче обхватив руки, как если бы одним только теплом своего прикосновения он надеялся убедить меня остаться. — Моя... семья не одобрила бы, если бы я по ночам уходила из дома ради встреч с незнакомым мужчиной, — с грустной улыбкой ответила я. Это звучало достаточно правдоподобно, чтобы он не стал задавать лишних вопросов. — Им вовсе не обязательно знать, — возразил он, придвигаясь ещё ближе. Я сглотнула яд, который стремительно скапливался под языком, и осторожно попыталась оттолкнуть его. — Они всё равно узнают, — печально сказала я. — Всегда узнаю́т. — Тогда восстань против них, — соблазнительно прошелестел он. Даже столь дерзкий совет в его устах прозвучал плавно, как начало колыбельной. Когда я попыталась увеличить расстояние между нами, его ладони лишь крепче сжали мои руки. — Не позволяй им решать, как тебе жить. Лучше слушай своё сердце. От его слов стало больно. Какая ирония... Ведь мне было гораздо легче слушать его сердце, чем своё собственное. Я тайно завидовала его ровному, сильному биению — песне, которую моё сердце уже никогда не сможет исполнить. — Ты часто слушаешь своё сердце, правда, Карлайл? — устало спросила я. Но усталости на его лице не было и следа. — Разве не оно привело меня обратно к тебе? — Оно же семь лет назад едва не утопило тебя в море, — с насмешливой улыбкой напомнила я, намеренно уводя разговор от слишком серьёзной темы. Мы обменялись понимающими улыбками. — Да... — кивнул он. — Но именно ты тогда спасла меня. Он прижал ладонь к груди, а затем неспеша протянул её ко мне. — И теперь ты снова появилась в моей жизни. Какого ещё знака тебе нужно, Эсми? Господи... сами небеса избаловали нас! По мере того как он говорил, в его глазах и голосе вновь разгорался живой огонь. Его страсть не знала конца. В нём было столько жизни. Столько энергии. Столько ярких красок. Я представляла, что могла бы питаться этой жизненной силой бесконечно... Но скорее позволила бы себе погибнуть, чем дала бы этому случиться. "Сами небеса избаловали нас"... Его слова ещё долго звенели у меня в сознании, отражаясь в бездонной лазури его глаз. Я с усилием проглотила давящий ком тревоги и вновь попыталась высвободиться. Но он лишь бережнее сомкнул ладони на моих запястьях, словно боялся причинить боль, и слегка потянул меня к себе. — Неужели? — с сомнением осведомилась я. Лично мне небеса никогда не казались особенно милосердными. Я снова отступила, невольно увлекая его за собой к самому краю мраморного возвышения. Мы покинули прохладную тень, и лунный свет тотчас окутал нас серебристым сиянием. Черты его лица смягчились. Сердце затрепетало, пока он жадно всматривался в моё озарённое луной лицо. Его губы медленно разомкнулись. — Если бы ты только знала... как часто мне снилось, что я снова тебя увижу... Мне так хотелось признаться, что я тоже никогда не забывала его. Что все эти годы думала о нём. Что сама мысль снова потерять его стала для меня невыносимой. Но каждым своим взглядом, каждым ударом своего сердца он лишь усложнял всё ещё сильнее. Я едва успела сделать шаг назад, как он осторожно поднял руку и костяшками пальцев нежно провёл по моей щеке. Я вся напряглась. Мне хотелось насладиться этой лаской. Но меня мучил страх, что мороз моей кожи отпугнёт его. Однако в его взгляде ничего не изменилось. Наоборот. Он стал ещё более зачарован. Ещё счастливее. — Ты невероятно красива, — прошептал он низким, глубоким голосом. Желание обладать им... И его любовью. И его плотью. Опьяняло. Каждое его прикосновение удваивало моё желание. Я ненавидела необходимость снова задерживать дыхание, но иначе уже не могла сохранить над собой власть. Иногда он становился слишком большим испытанием для моего самообладания. Когда его пальцы скользили по моей щеке, я могла думать лишь о том, какими сладкими были бы они на вкус... Каждый по отдельности. Эти сильные. Гибкие. Огрубевшие от честного труда пальцы. Наверное, сегодня моё воображение оказалось особенно ярким. Потому что едва эта мысль возникла, как вкус уже коснулся моего языка. Тёплый. Живой. Несравнимый даже с солнечным теплом. Сладковато-солоноватый вкус человеческой плоти вспыхнул у меня во рту, и мне показалось, будто я парю среди звёзд. Я попыталась прогнать опасное видение. Но оно не исчезло. Как бы ни старалась, я не могла вырваться из него. Потому что это был вовсе не сон. Это происходило на самом деле. Только на моих губах ощущался вовсе не вкус его пальцев. Карлайл целовал меня. Этот смелый. Полный жизни. Человек. Он наклонился ко мне, сравнявшись со мной ростом, тяжело дыша, будто бы только что вплавь преодолел бурное море. Его губы скользили по моим- уверенно, неторопливо, с терпеливой нежностью художника, выводящего последний, самый драгоценный штрих. Они дарили мне целый океан ощущений, о которых невозможно было рассказать словами. Мягкое прикосновение его губ оказалось неожиданно роскошным. Таким нежным. Таким доверчивым. Я недооценила его. Он оказался куда опаснее, чем я думала. Волна его поцелуя разлилась по всему моему телу, оседая где-то глубоко внутри. Ноги задрожали. Я резко отступила, насильно разрывая это бесценное мгновение. И в ту же секунду уже оплакивала его утрату, одновременно проклиная собственную слабость. Он тихо простонал. Этот едва слышный, полный сожаления звук болезненно отозвался во мне, почти заставив забыть обо всём и вновь прильнуть к его губам. Но на этот раз я без колебаний воспользовалась своей силой, удерживая его на расстоянии, пока он тщетно пытался вернуть украденный поцелуй. — Подожди... пожалуйста! —задыхаясь, завопила я, прижав обе ладони к его груди. Под моими руками перекатывались напряжённые мышцы. Кровь стремительно неслась по его венам, словно сама жизнь рвалась наружу. Я едва понимала, как ему вообще удаётся сохранять рассудок. Но ещё меньше понимала, как сохранить собственный. — Мы должны мыслить разумно, Карлайл. Он посмотрел на меня так, будто у него на глазах разбилось нечто бесконечно дорогое. — Что может быть разумнее этого?.. — хрипло ответил он. Он поймал одну из моих рук и прижал её к своим губам. Не сводя с меня глаз, он вдумчиво и чувственно поцеловал мою ладонь в серебристом свете луны. Я резко выдернула руку, благодарная хотя бы тому, что он был слишком увлечён своими безрассудными поцелуями и не заметил мороза моей кожи. — Карлайл, послушай меня! — прошипела я, пряча руки за спину. — Нам кажется, будто мы знаем друг друга всю жизнь. Но на самом деле мы совершенно посторонние люди. И мы оба это понимаем. Я понизила голос ещё сильнее, надеясь, что если достаточно часто повторять это, он сам начнёт считать наши чувства запретными. — Подумай сам. Для таких чувств ещё слишком рано. Мне следовало догадаться, что он начнёт спорить, даже не обдумав мои слова. — Для любви никогда не бывает слишком рано, — твёрдо настаивал он. — Ты не любишь меня. Ты почти меня не знаешь. Я пыталась смотреть на него строго, но понимала, что мои глаза всё равно остаются полны нежности. — Мне кажется, я знаю тебя глубже, чем любую другую женщину, которую встречал, — поспешно ответствовал он, качнув головой так, что светлые волосы беспорядочно упали ему на виски. — Понимаю, как нелепо это звучит... но это правда. Я честный человек, Эсми. Если мои чувства настоящие, мне нечего их стыдиться и нечего бояться. Я до боли впилась зубами в губу. Казалось, ещё одно мгновение — и слёзы хлынут сами собой. Его слова проникли так глубоко, что отзывались где-то под самым сердцем. Именно поэтому было почти невыносимо скрывать, насколько больно они меня ранили. Я не нашлась с ответом. Лишь бессильно качнула головой. — Я знаю, что мои чувства к тебе настоящие, — негромко продолжил Карлайл. В каждом слове звучала любовь. Он сделал ещё шаг ко мне, наклонился так, что его губы вновь оказались почти рядом с моими, и прошептал: — Когда я признаю́сь тебе в этом... всё во мне переворачивается, и кажется, что планета сходит с орбиты. Из моей груди вырвался всхлип. Я бессознательно стиснула ладонью горло, как если бы ещё могла этим движением усмирить свою первобытную жажду, всё настойчивее поднимавшуюся внутри. Самообладание ускользало от меня, рассыпаясь с каждым новым словом, сорвавшимся с его губ. Я знала, что тоже пробуждаю в нём желание. Но его желание было совсем иным. Неизмеримым. Оно не имело ничего общего с тем грубым, липким вожделением, которое я привыкла видеть в человеческих мужчинах. Их взгляды всегда омрачала алчность, словно любовь была лишь красивым именем для жажды обладания. Карлайл смотрел иначе. Да, в его глазах тоже пылал огонь. Но он не резал, подобно клинку. Он струился, точно шёлк, согретый солнечным светом. — Не говори так, — пролепетала я сквозь стиснутые зубы, слабея, когда его рука вновь обвила меня, не позволяя уйти. Я не могла позволить себе уступить ему. Но в тот миг мне казалось, будто выбора у меня уже нет. — Не отвергай мои слова лишь потому, что боишься их, — возразил он, оставаясь удивительно спокойным. — Истина не должна внушать страх. Она должна приносить утешение... Я едва успела выдохнуть ещё одно слабое: — Пожалуйста... И в следующее мгновение он неожиданно завладел моими губами. На этот раз поцелуй оказался гораздо сильнее. Исчезла прежняя робость. Его губы больше не спрашивали разрешения — они со знанием дела искали мои, прокладывая путь. И я сдалась. Всего на несколько драгоценных, выкраденных у судьбы, мгновений. Прижалась к нему всем существом, прекрасно понимая, что совсем скоро мне придётся собственными руками разрушить это счастье. Задушить собственные чувства. Эта мысль была настолько горькой, что на глаза навернулись слёзы. — Ты... совсем ничего не чувствуешь, когда я тебя целую? — уточняюще спросил он. Под печалью в его голосе скрывался вызов. Этот невинный вопрос стал для меня настоящим проклятием. Я чувствовала всё. Его тепло. Его силу. Его безрассудную любовь ко мне. Всё это сливалось в одном коротком прикосновении губ. Оно было способно полностью лишить меня сил. И одновременно поднимало меня на такую высоту, о которой я прежде не смела мечтать. Я горела изнутри диким пламенем. Мне отчаянно хотелось рассказать ему всю правду о своих чувствах, оставаясь в его объятиях. Но я боялась даже вдохнуть. Казалось, одно дыхание — и я окончательно потеряю контроль. Он внимательно смерил меня взглядом. Его голубые глаза потемнели. Челюсть всё сильнее напрягалась, пока я продолжала молчать. — Совсем не так я представляла себе сегодняшний вечер, — наконец произнесла я, изо всех сил заставляя голос звучать спокойно. В уголках его глаз блеснули слёзы. Вместе с ними исчезла и надежда. — Прости... — жалобно прошептал он. Он отпустил мои руки и сделал шаг назад. Вместо тепла его прикосновений меня сразу окутал холод. Все мои инстинкты требовали снова потянуться к нему. Но я остановила себя. Я не имела права поощрять его. Как бы сильно мне этого ни хотелось. — Тебе не за что извиняться, — сказала я. — Ты человек, которым управляет сердце, Карлайл. Ты позволяешь чувствам руководить разумом. — Но я знаю, что моё сердце не ошибается. Он был неисправим. — Ты ничего обо мне не знаешь. Только то, что помнишь о нашей встрече семь лет назад. — Я отчаянно старалась сохранить терпение. — Я тебе не подхожу. Не в этом смысле. Сначала на его лице появилась боль. Но почти сразу её сменила новая, отчаянная надежда. — Тогда я буду держать себя в руках... если ты только останешься, Эсми. Прошу тебя. Позволь мне доказать тебе это. Я сделаю всё, что угодно. Его невыносимое стремление добиться меня начинало лишать меня последних сил. Это было невозможно описать словами. Стоило ему чего-то захотеть — и он отдавался этому целиком. Без остатка. Его преданность раздражала меня. Злила. И одновременно заставляла чувствовать себя любимой так сильно, как никогда прежде. — Ты совсем ничего не понимаешь... правда? — срывающимся голосом удостоверилась я, в отчаянии вцепившись пальцами в края его свободных рукавов. — Ты права. Я не должен был так торопиться. — Он говорил быстро, взахлёб, пытаясь немедленно заслужить моё прощение. — Прости меня, и мы начнём сначала... — Уже слишком поздно, Карлайл. Я топнула ногой. — Мы обманули сами себя, решив, что это возможно. Но это невозможно. — Почему? Почему между нами не может быть ничего настоящего? Какое препятствие мы не смогли бы преодолеть вместе? Он поднял глаза к луне, перебирая возможные причины. — Это из-за твоей семьи? Из-за разницы в возрасте? Или из-за моего... положения?.. Последние слова он произнёс едва-едва. Его лицо сразу омрачилось сожалением. Когда он снова посмотрел на меня, его губы были приоткрыты, а во взгляде застыла глубокая боль. Я испугалась. Неужели он решил, что я презираю его? — Нет! Нет, Карлайл. Это совсем не связано... — Ты думаешь, что, раз я всего лишь бедный ученик, мне нечего тебе предложить? — Никогда! — горячо возразила я. — Я думаю только о своих собственных недостатках. Поверь мне. Я действительно не подхожу тебе. Я устала повторять эти слова. Они были слишком расплывчаты. И никогда не смогли бы удовлетворить его. Но только так я могла говорить, не раскрывая своей истинной сущности. Если бы он узнал, что женщина, спасшая ему жизнь, на самом деле чудовище... Я навсегда уничтожила бы его воспоминания обо мне. — Прошу... не заканчивай всё вот так, — лишь попросил он. Голос его стал совсем беспомощным. — Мы только что вновь нашли друг друга спустя семь лет. Мы заслужили этот второй шанс. — Хотела бы я сказать, что чувствую то же самое... Он изменился за считанные секунды. От спокойствия не осталось и следа. Теперь в его взгляде сияла непреклонная решимость. — Нет. Я думаю, что чувствуешь. Я вижу это в твоих глазах. Но ты чего-то боишься. Ты не хочешь, чтобы я это увидел. Но я всё равно вижу. Он смотрел прямо на меня. Не отводя глаз. Не колеблясь. Под этим взглядом мне всё сильнее хотелось сдаться и рассказать ему всю правду. Я крепко стиснула зубы и сделала шаг назад, к спасительной темноте. — Не заставляй меня снова убегать от тебя, Карлайл. Но он тут же шагнул следом. Его тяжёлый кожаный сапог коснулся носка моей белой туфельки, будто он объявлял это место таким же своим, как и моим. — Ты спасла мне жизнь, Эсми. Я хочу посвятить свою жизнь тому, чтобы отплатить тебе за этот долг. Я хочу, чтобы ты стала частью моей жизни. Даже если однажды мы так и не станем чем-то большим... Я сглотнула яд и прижала ладонь к его груди, пытаясь остановить его. — Я не могу тебе этого позволить. Под моей рукой его сердце беспокойно отбивало ритм. Я медленно убрала ладонь. В лунном свете его глаза сияли, словно голубые бриллианты, покрытые росой. Он выглядел таким потерянным. Таким разбитым. Таким безнадёжным. — Тогда хотя бы успокой мою душу... На слове «успокой» его голос сорвался, превратившись в тчаянный всхлип. Маленькая слезинка дрожала на ресницах, отчаянно пытаясь не сорваться вниз. Мне казалось, что земля медленно уходит из-под ног. Я заслуживала того, чтобы она поглотила меня целиком. — Я не могу обещать, что ты увидишь меня снова. Но могу пообещать другое: я всегда буду поступать так, как считаю правильным... чтобы защитить тебя. Даже это обещание не принесло ему облегчения. Я его не винила. Оно не принесло покоя даже мне самой. Я могла только представить, насколько ужасно он сейчас себя чувствовал. С тяжестью в груди и жаждой, беспощадно раздиравшей моё горло, я произнесла свои последние, горькие слова: — Прошу... не иди за мной. Не ищи меня. Живи своей жизнью, Карлайл. Не позволяй прошлому сковывать твоё сердце. Береги то бесценное счастье, которое ещё даровано тебе судьбой. Одного лишь взгляда на его лицо оказалось достаточно, чтобы моя решимость опасно пошатнулась. Суровая, благородная красота его лица. Хрустальная лазурь глаз. Едва заметная дрожь приоткрытых губ. И его запах... Тёплый. Упрямый. Неотступный. Он вновь и вновь окутывал меня невидимой шёлковой дымкой, проникал в каждый вдох, цеплялся за мысли, не позволяя забыться. И только теперь я перестала понимать, на что вообще надеялась, назначая эту встречу. Оглядываясь назад, я уже не могла объяснить даже самой себе, зачем позволила ему вновь приблизиться настолько близко. Как жестоко было подарить ему надежду... А затем собственными руками разбить её. Лишь потому, что я больше не осмеливалась доверять собственному самообладанию. За его жизнь я страшилась куда сильнее, чем за собственное безумие. Когда-нибудь... Когда-нибудь он поймёт, почему я ушла, пока ещё могла заставить себя уйти. Я отступила. Он не шелохнулся. Лишь провожал меня долгим, опустошённым взглядом. Оцепеневший. Сломленный. Неподвижный, как изваяние, высеченное из лунного мрамора. Мне до сих пор казалось немыслимым, что в ту ночь я оставила его одного среди безмолвных садов. Без возможности отыскать меня. Без надежды когда-либо увидеть вновь. Но всем своим существом я знала: только так я могла уберечь его. Иногда любовь требует не борьбы... А отказа. Потому что иной раз единственная цена спасения — собственное сердце. В самой глубине души я понимала: не я покинула Карлайла. Нас разлучило моё неверие в собственные силы. И пока ночная тьма поглощала меня, позади всё тише, всё дальше, растворяясь в шелесте сада, звучало ровное, преданное биение сердца моего мальчика-моряка.