Уроборос

Even if it hurts

Even if it makes me bleed

I'm gonna carry you

Pushing through

With the dirt on my sleeves

Even if it hurts

Even if it's razor deep

I'm not giving up

Not gonna run

I'll be there when you need me

Even if it hurts

These nails

In my hands

Erasing all the lines in the sand

I've got

No regret

Cause if I could Id do it over again

Sam Tinnesz — «Even If It Hurts»

      — Леш, ты слышишь меня?       Бродяга не слышал, не отзывался, не подавал признаков осознанности. Просто сидел на краю кровати темным силуэтом без единого движения. Даже не вздрогнул, когда на плечо легла рука. Дегтярева это напрягло достаточно, чтобы наощупь из рюкзака достать последний шприц из общего запаса, а после включить свет.       Лампочка пару раз моргнула и соизволила осветить комнату грязно-желтым светом.       Тогда-то и стало видно затянутые белоснежной дымкой глаза Леши и влажные дорожки от слез. Что страшнее — непонятно, но и возвращение к монолитовской версии, и кошмар не были желаемыми вариантами.       — Леша, скажи что-нибудь, — Шура присел на корточки перед ним, пощелкал пару раз пальцами перед лицом, положил ладонь на колено и тревожно заглянул в пугающего вида глаза.       — Я снова видел этот момент в Институте. Бойню с наемниками в Рыжем лесу. Защитный купол над домом Доктора. Я вспомнил эти моменты, но не смог восстановить в памяти нашу историю, — звучал Бродяга глухо и печально, тревожно. Он все еще не фокусировал взгляд, смотрел за Дегтярева, почти не моргал. — И Монолит. Он снова разговаривал со мной.       Невероятно, прекрасно, двенадцать нервных подъемов посреди ночи из десяти. Хуже Монолита уже ничего не могло быть, они это проходили.       — Посмотри на меня и скажи, пожалуйста, сейчас ты слышишь его голос?       — Да.       — Я сделаю укол, — надо было отключать Лешу и побыстрее. Пока не стало поздно, а кошмар не показался слишком реальным. Все работающие на момент Сигнала излучатели вырубили, почему эффект сохранился? Почему даже после удачного эксперимента Далина последствия были именно такими? — Что последнее ты помнишь из того, что мы с тобой пережили?       — Прачечную. Нашу последнюю встречу, когда ты подошел перед заданием поговорить, — Бродяга не помогал процессу, но и не мешал. Дождался, когда Дегтярев вытащит из тактических брюк ремень и затянет повыше локтя, чтобы было проще прощупывать вену. — Я тогда сбежал искать информацию о прошлом. Связался со своим отрядом. Помню, после мы направились на ЧАЭС. А они все были там. Стреляли, молились, шли напролом, игнорируя зоны с высокой радиацией. И в них не было ничего человеческого.       — Нейропрограммирование. Одна из форм. — Отозвался Шура с колпачком от шприца в руках. Процесс был изучен вдоль и поперек, ладонь не дрогнула, когда конец иглы плавно вошел в кожу. — Все закончилось. Монолит мертв. Ты больше не выполняешь его приказы. Полдень — не то, чем был Монолит. Помнишь, ты сам это говорил?       Бродяга не мог достать из каши обрывков воспоминаний этот момент, но и отвечать не стал. Растекающаяся по вене прохлада притупила ощущение опустошенности. Перестало тянуть в солнечном сплетении, не кололо сердце. Шепот Монолита затих. И глаза вернули привычный цвет, что не могло не радовать Дегтярёва.       — Ложись. Мы разберемся с этим утром. Сейчас тебе нужно поспать. — Отсутствие разницы в габаритах-размерах помогала в такие моменты. Уложить Лешу обратно не составило труда. — Засыпай.       Сердце кровью обливалось каждый раз, потому что такой кошмар был далеко не первым. После возвращения в Зону, когда они, наконец, поговорили и все решили, Бродяга предупредил заранее. Сначала топорные методы — чай с ромашкой, веревка, которой можно было привязать себя за руку к спинке кровати. Подходило все, что угодно, лишь бы не лунатить, потому что случалось и такое.       Потом, благо, получилось найти более приятный вариант и успокаивать разбушевавшийся разум уже медикаментозно. Это же повлияло и на частоту таких приступов, а после и вовсе купировало неприятный симптом.       Шура надеялся, что больше никогда такого не увидит, но был вынужден признать, что надежды умирают последними. Реальность оказалась тяжелее, а последствия второго «прихода» — более разрушительными.       Он лег рядом, укрылся пледом, потому что все одеяло отдал Бродяге, и коснулся пальцами гильзы у него на шее. Знаковая вещь. Возможно, она помогала не забывать о своей цели. Или держала в строгих рамках. А может… Она напоминала не только о дне отключения пси-установок, но и кровавом прошлом.       — Я буду рядом, — Шура знал, что его уже не слышат. Подтверждением выступало спокойное, размеренное дыхание Леши. — Справимся.       Он половину ночи не мог сомкнуть глаз. Каждый раз, когда сонливость утягивала в свои объятия, мерещилось, будто Бродяга опять встает. У него опять белые глаза, в устах — молитва Монолиту, а руки тянутся ближе, чтобы убить.       Как бы сильна ни была любовь, нужно было признать — это все еще опасно.       Только под утро, заебавшись вусмерть, Дегтярев отключился, одной рукой держа Лешу за запястье. Чтобы точно узнать, когда он поднимется в очередном приступе, хотя Озерский, создавший инъекцию по личной просьбе Шуры, обещал отсутствие рецидивов день в день.

***

      Никто не обещал, что разговор с Агатой будет легким. Справедливости ради, это было тяжелее, чем признать себя виноватым в растлении малолетнего или насилии. И извиниться было тоже проще — важна была искренность.       В ставленнице Набсовета ничего простого не было. Слова пришлось подбирать как можно аккуратнее, но, конечно, ничего хорошего из этого не вышло.       Она выстрелила. Попыталась отправить Коршунова на тот свет, но совершенно забыла, что у него был самый навороченный экзоскелет и причина, чтобы вернуться с победой.       Эта самая причина нервно ходила по палате, игнорируя наставления медика, курила прямо в окно и отслеживала перемещения по территории Химзавода на КПК. В списке контактов отсутствовала заветная надпись «полковник Коршунов», да и звуков техники с улицы не было слышно. Только разговоры бойцов, да и те без особо смысла. Все отдыхали как могли, пока не появилась новая задача.       Далин им завидовал. Искренне, по-человечески. После возвращения Альфа-артефакта он заслужил отдых, а не ранения и нападение на базу Монолита. Отоспаться бы на огромной кровати в пентхаусе…       Когда послышался шум лопастей вертолета, Дмитро дремал, отключившись из-за усталости. Не сразу понял, в чем причина суеты за окном, почему кто-то кричит и зовет медика. Только на выходе из палаты, переодевшись во что-то более приличное, его встретили бойцы Варты с полковником на носилках. Броня была заляпана кровью, поверхностное дыхание едва поднимало грудную клетку. Саша чувствовал себя хреново и был в шаге от обморока, но держался до последнего.       — Пулевое ранение — плечо, предплечье, левый бок. Важные органы по предварительной информации не задеты, — быстро отрапортовал Ивалков и отступил, пропуская медика. Требовалось остановить кровь. И это как минимум.       — Что произошло? — Приближаться к полковнику Далин не торопился, потому что знал заранее, как бесцеремонно его оттолкнут подальше, если еще не выгонят в общую палату.       — Он таким уже вернулся, подробностей не знаю, — честно признался Ивалков. По его взгляду было видно, что это правда. А еще, что он сожалеет.       — Вольно, — устало и как-то опустошенно отозвался Дмитро, даже не понимая, что не в том положении, чтобы отдавать приказы. Но сейчас это делать было просто некому. Коршунов, как резюмировал медик, потерял сознание. Хвала Зоне, что все показатели были еще не настолько критичными, чтобы бить тревогу.       Если ранее Далин не любил Агату за излишнюю важность и умение обнулить все достижения, а особенно работу всего НИИЧАЗ и самого Дмитро, то сейчас он ее просто ненавидел. Она покусилась на самое дорогое, что у него было, а это, вау, даже не эксперименты и научные трактаты о Зоне. Попыталась отнять человека, который стал смыслом жизни, даже если это было чертовски неправильно.       Он хотел бы убить ее собственными руками, но понимал две вещи: а) в этом уже нет смысла, если Саша вернулся, значит Агаты уже нет в живых; б) за ней все еще Набсовет, а значит они свободны на небольшой промежуток времени, пока верхушка не решила, что пора своевольных убирать, ставя своих людей.       — Вы же сможете поднять его на ноги?       — Лучше, чем было до, конечно, не будет, — медик стащил окровавленные перчатки, — но жить будет. Дайте ему время на восстановление.       — Конечно, — Дмитро с болью на душе посмотрел на выцарапанного из экзача Коршунова, но подходить не стал. Его только стабилизировали и остановили кровь, что, конечно, прекрасно, но еще не показатель. Если организм выдержит и переживет такие ранения — будет прекрасно. Нет — лучше об этом не думать.

***

      — Отставить, — стоило им подойти ближе к ступенькам ДК Энергетик, как бойцы Корпуса подняли оружие и взяли Бродягу на прицел. Отсутствие у него нашивки или полного форменного облачения не сбивали с толку. Всем прекрасно было известно, кто стоял рядом с Дегтяревым и смотрел безэмоциональным взглядом. Верный, ручной, монолитовский пес, чьи повадки и глаза сейчас не выказывали агрессии, но все равно не предвещали ничего хорошего. — Он тоже пришел в себя.       Леша принимал такую реакцию на себя. Не без печального согласия, что он опасный монстр, но все же. Против промывки мозгов даже пси-блокада бы не спасла, о каких гарантиях могла идти речь?       — Пойдем. Нужно найти Телеграфа.       Полдень, вернее, ту часть, которая оказалась у ДК во время очередного эксперимента Далина, переместили в актовый зал. Зачистили, разобрались с 71/82 освещением. Для раненных, коих удалось вытащить, накидали матрасов. Корпусовцы даже снабжением поделились — спустя столько времени потребность в еде и воде вернулась с новой силой. Полденцы разделили все пополам, а после стали ожидать дальнейших указаний.       Часть молча сидела в углу и размышляла о случившемся. Другая переговаривалась между собой. Двое осмелевших подошли к часовым и узнавали у них подробности. Изредка прорывались более приземленные и общие вопросы — про Большую, Зону, жизнь здесь в целом.       Конечно, только некоторые их них узнали Бродягу. Подсознательно ощущали важность его фигуры в своей жизни, но назвать точную причину не могли. И это нужно было исправлять, но Леша не понимал, с чего начинать и как подступиться.       — Справишься? — Дегтярев стоял позади замершего в дверях Бродяги и сверлил взглядом его спину. — Сможешь объяснить, что произошло?       — Да. Теперь я помню и понимаю, что случилось. — Он осознавал все возможные опасности, которые могли за этим последовать. Часть точно могла уйти в свободное плавание с желанием самостоятельно учиться жить в Зоне заново. Кто-то решит остаться, потому что вне всех этих обстоятельств жить было еще тяжелее. Имея при себе только умение убивать, куда можно было податься? — Ты сможешь по своим связям договориться и вывести их за Периметр?       — Конечно. Остальные пусть пока остаются здесь. Как удастся связаться с Коршуновым — перенаправим сюда остальных. С теми, кто пришел в себя в других частях Зоны, будет сложнее.       — Я понимаю.       Бродяга шагнул в актовый зал, прикрыл за собой дверь и приготовился к огромному количеству вопросов. Роль старшего брата снова ложилась на плечи колючим, старым, знакомым пледом и возвращала в тот период, когда Сигнал еще даже не предполагался, а жизнь на острове разгоралась с новой силой.

***

      Коршунов очнулся в палате спустя часа четыре и первым делом огляделся. Вопреки собственным смутным воспоминаниям, которые предшествовали полубессознательному состоянию, организм чувствовал себя прекрасно. Ни о каких пулевых ранениях не было речи, даже спина не ныла, а колени сгибались и разгибались без усилий. Он помолодел лет на десять и не мог найти объяснения. Давно медики в Варте научились творить чудеса?       — Я вспомнил, что у нас остался образец воды из Оазиса, — устало подал голос Митя, когда заметил движение. — Жизненные показатели начали ухудшаться, я запаниковал.       — Зачем ты потратил его на меня?       — Потому что могу делать с артефактами и их преобразованиями все, что угодно, — Далин отмахнулся, не желая признавать, как устал вечно бороться за жизни людей, а потом терять их, потому что все пошло не по плану. Даже его научному оптимизму был предел, который выпал как раз на это время. — Ты даже группировку никому не передал, а уже собрался на тот свет?       — Пора было, вообще-то, — в глубине души Саша был благодарен. Не до конца принимал аргументацию поступка, но спорить не стал. То, с какой радостью и облегчением смотрел на него Далин, доказывало наличие совершенно другой и более личной причины. Они знали ее оба, но предпочти не озвучивать даже в качестве подтверждения. — Она мертва, Набсовет отстанет от нас на какое-то время.       Он упал головой обратно на подушку и прикрыл глаза. Как приятно было ощущать себя моложе и энергичнее, без болей в суставах. Теперь и экзоскелет вряд ли понадобится. В ближайшие лет пять так точно.       — От уничтожения Зоны, надеюсь, ты тоже решил отказаться, — первоначально все в это и упиралось. Дмитро пересмотрел свое решение и больше не хотел помогать. Его не устраивала дорога, выложенная трупами, наблюдение за каждым всеми ныне живущими люди и, конечно, необходимость занимать капсулу Кайманова. Коршунов и тут нужен был. Хотя бы ему.       — Да. — Тяжело было признать, но требовалось. — У меня есть причины, чтобы остаться здесь. Конечно, из-за нее теперь опасностей в два раза больше, как и проблем, например, с финансированием. Но пока не обрубили все возможные варианты, у нас есть, куда двигаться.       — Будь ласка, перенеси решение этих вопросов на пару дней вперед. Нужно замедлиться.       — Только потому, что ты попросил об этом. — Коршунов сдался. Принял тот факт, что его новой слабостью и центром мира стал Далин. Глава НИИЧАЗ (ныне хуй знает как его теперь восстановить), великий ум нынешнего столетия, изучающий Зону как ребенок. Этот хрупкий, забитый с подросткового возраста человек, нашедший в себе силы не отвечать на боль агрессией. С бескрайним пониманием и душой, способной простить даже самые жуткие вещи.       Почему раньше до старого больного мозга не дошла правда, лежащая на поверхности, Саша сказать не мог. Только сейчас он прозрел и увидел то, что принимал за слабость.       — Посиди со мной, пока никто не узнал, что я снова в строю. Уверен, они нахуевертили, пока меня не было, но все вопросы подождут.       И Дмитро сел. Занял край койки в ногах у Коршунова, улыбнулся счастливо впервые за столько лет и даже не дернулся в ужасе, когда ладонь Саши легла ему на колено.       — Я верну тебе Институт. Не знаю, как это сделаю, но верну.