Сшивая наши миры

Дмитрий Масленников

Я застыл. Это было настолько неожиданно, что мозг просто завис на пару секунд. В голове — белый шум, в груди — взрывная волна. Её губы — холодные с мороза, мягкие, и этот контраст с моими... Я почувствовал, как внутри что-то сорвалось, полетело вниз с огромной высоты. Она хотела отстраниться. Я это понял по тому, как дрогнули её пальцы на моей груди, как она чуть ослабила хватку, будто приходя в себя. Не позволил. Моя рука сама легла ей на затылок. Пальцы зарылись в волосы — мокрые от снега, шёлковые, безумно приятные на ощупь. Я притянул её ближе. И в этот момент её шапка съехала. Она и так держалась на честном слове, а от моего резкого движения просто не выдержала. Затем мягко шлёпнулась в снег у наших ног. Я даже не остановился. Не мог остановиться. Я притянул Диану ещё ближе, чувствуя, как она вынуждена снова встать на носочки, чтобы дотянуться. Её волосы теперь были совсем открыты снегу — снежинки падали на макушку и таяли. Я накрыл её губы своими. Нет, это был не первый мой поцелуй. И даже не сотый. Я целовал девушек до неё. Много. Разных. Были и те, от которых сносило крышу, были и те, о которых вспоминаешь с усмешкой. Я думал, что знаю об этом всё. Что поцелуй — это просто поцелуй. Химия. Рефлексы. Навык, который можно отточить до автоматизма. Я ошибался. Я никогда не целовал ТАК. Потому что никогда не целовал ЕЁ. Это было что-то совершенно новое. Я целовал её медленно, тягуче, смакуя каждое движение. Провёл языком по её нижней губе — она всё ещё была холодной с мороза, но внутри уже горячей. Я легонько прикусил её, чувствуя, как она вздрагивает в ответ, как её пальцы сильнее впиваются в моё пальто. Она выдохнула мне в губы — и этот звук, этот тихий, сбившийся выдох чуть не добил меня окончательно. Я пробовал её на вкус. И не мог насытиться. Это было как впервые попробовать что-то, о существовании чего даже не подозревал. Как будто все предыдущие поцелуи в моей жизни были черно-белыми, а этот вдруг оказался цветвым. Её губы двигались в такт с моими, отвечали — несмело, но так искренне, что у меня внутри всё переворачивалось. Я снова прикусил её нижнюю губу — чуть сильнее, но всё ещё осторожно, пробуя на вкус, запоминая, впитывая. И поймал себя на мысли, что готов делать это вечно. Стоять посреди заснеженного двора, под падающим снегом, чувствовать, как замерзают ноги, и целовать её. Только её. Вокруг — ни души. Тишина, нарушаемая только нашим дыханием и тихим скрипом снега, когда мы чуть смещали равновесие. Где-то внизу, в сугробе, лежала её шапка, засыпаемая снегом. И мне было плевать. И вдруг всё закончилось. Она отдёрнулась так резко, будто её ударило током. Я даже не сразу понял, что произошло. Диана отшатнулась, сделала шаг назад. Её глаза распахнулись — в них плескалось что-то дикое, испуганное, растерянное. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась под пальто. На ресницах блестели растаявшие снежинки — то ли слёзы, то ли просто влага. — Я... — выдохнула она. — Мне надо. Прости. Я..пока... Она не смотрела на меня. Вернее, смотрела куда-то сквозь, в сторону. — Диана... — Нет, — перебила она резко. Голос дрогнул, но она справилась с собой. — Всё нормально. Спокойной ночи. Она развернулась и почти побежала к подъезду. Я смотрел, как она удаляется Как она судорожно шарит по карманам в поисках ключей. Как на секунду замирает у двери, будто борясь с желанием обернуться. Не обернулась. Дверь подъезда захлопнулась за ней с глухим, неумолимым звуком. Я остался один. Снег всё падал — на капот машины, на мои плечи. Я стоял и смотрел на тёмное окно. Но впервые в жизни я стоял посреди улицы, под снегопадом, и не знал, что делать дальше. Потому что впервые в жизни меня поцеловали — и бросили. Или это я её поцеловал? Или мы друг друга? Я уже ничего не понимал. Я знал только одно: губы до сих пор горели. Горели её вкусом, её дыханием, её дрожью. И это никогда не пройдёт.

***

Я смотрел на календарь в своём кабинете и чувствовал, как внутри закручивается тугая пружина. 18 декабря. Для кого-то это просто дата. Для кого-то — предвкушение праздника, ёлки, мандаринов и дурацких корпоративов, где все делают вид, что любят друг друга. А для генерального директора декабрь — это ад. Чистилище в корпоративной обёртке. Не про гирлянды. Не про шампанское. Про отчёты, которые горят. Про бюджеты, которые не сходятся. Про контракты, которые нужно закрыть до боя курантов, иначе всё летит к чёрту. Про нервы на пределе, когда каждый звонок — потенциальная катастрофа. Телефон разрывался. Финансовый отдел ждал подписи — без неё не уйдут зарплаты. Юристы ждали согласования — клиент дышит в спину. Партнёры ждали подтверждений — последние сделки года, от которых зависит план на первый квартал. В офисе суета, как в растревоженном улье, у всех дедлайны, горящие глаза и дрожащие руки. А ответственность в итоге всё равно на мне. Я сидел в кресле, смотрел на серое декабрьское небо за панорамным окном, на снег, который медленно оседал на крышах соседних зданий, и думал о том, что привык к этому давлению. Но на фоне всего этого был Егоров. Человек, которого я считал почти другом. Мы начинали вместе. С нуля. А он всё это время точил дыру в моей лодке. Мы выяснили, кто сливал мои проекты. Кто передавал документы конкурентам до официальных запусков. Кто забирал себе мои идеи, мои наработки, моё время — и продавал их тем, кто платил больше. Это был он. Я сидел в своём кабинете, передо мной лежала папка с доказательствами, и я смотрел на неё как на приговор. Не ему. Себе. Потому что я правда верил. Правда считал его близким. И ошибался. Я вызвал его к себе. Он вошёл с привычной уверенной улыбкой, с этой его расслабленной походкой, от которой меня теперь мутило. Подошёл к окну, посмотрел на город, спросил что-то про планы на вечер и спор. — Закрой дверь, — сказал я спокойно. Он обернулся. Что-то в моём голосе, видимо, щёлкнуло. Улыбка сползла. — Дим, что за тон? Всё ещё в обиде, что проиграл спор? Я молчал. Просто смотрел на него. Потом подвинул папку к краю стола. — Почитай. Он подошёл, взял. Листал сначала быстро, потом медленнее. Потом замер. Я видел, как меняется его лицо — от недоумения к пониманию, от понимания к страху. — Дим, я могу объяснить... — Не надо. Мой голос звучал ровно. Спокойно. Я даже сам удивился этому спокойствию. — Я ничего не хочу слушать. Ты уволен. Я забрал связку ключей — от офиса, от серверной, от моего кабинета, который у него тоже был, потому что я доверял. — Чтобы твоей ноги больше не было ни в этом здании, ни рядом со мной. Ни на деловых встречах. Ни на мероприятиях. Нигде. Ты для меня больше не существуешь. — Дим, это просто бизнес! — Он схватился за последний аргумент, как утопающий за соломинку. — Ты бы сделал то же самое на моём месте! — Нет. Я поднялся. Посмотрел ему прямо в глаза. — Я бы не сделал. Потому что для меня есть вещи, которые дороже денег. Ты просто не способен это понять. Он открывал рот, пытался что-то сказать, оправдаться, выкрутиться. Гнилой. Ему всегда было мало. Мало прибыли. Мало статуса. Мало того, что уже было. Я нажал кнопку селектора. — Охрана, проводите. Когда за ним закрылась дверь, я остался один. Стоял у окна, смотрел на снег, и впервые за долгое время почувствовал не злость. Не ярость. Не желание рвать и метать. Оно заползало в грудь, оседало там, мешало дышать. Как будто кусок доверия просто вырвали. Оставили дыру, которую ничем не заткнуть. Я думал, что после такого мне станет легче. Что увольнение предателя принесёт облегчение. Нет. Стало только хуже. И среди всего этого — Диана. Я не писал ей. Не звонил. Четыре дня. Не потому что не хотел. Боже, я хотел каждую секунду. Хотел услышать её голос, увидеть её улыбку, просто знать, что она есть. Но не знал, как теперь себя вести. После того поцелуя у подъезда всё изменилось. А я знал правду. Я помнил тот дурацкий спор с Дэном. Помнил, как самоуверенно пообещал затащить её в постель за три месяца. Помнил, как думал — очередная, пройденный этап, ничего особенного. Я отменил спор. Сразу. Как только понял, что она для меня значит. Но сам факт — он никуда не исчез. Он висел между мной и ей, как невидимая стена. И чем ближе был конец декабря, тем сложнее становилось. Работа давила. Предательство выбивало почву из-под ног. Чувства к ней становились только сильнее, разрастались, заполняли всё свободное пространство. Я управлял компанией. Принимал сложные решения. Увольнял людей без колебаний. Разруливал конфликты. Закрывал сделки. Держал удар. Но когда дело касалось её — я терялся. Я брал телефон, набирал сообщение, смотрел на него — и стирал. Потому что не знал, что писать. Как писать. Имею ли я право писать после всего, что скрывал. Что прокручиваю в голове тот вечер у подъезда сотни раз. Что губы до сих пор помнят вкус её губ. Под конец года я держал под контролем всё. Кроме собственного сердца. Оно жило своей жизнью. Билось в её ритме. Игнорировало все мои попытки взять его под контроль. Я откровенно заебался!

Диана Покровская

Всё было сложно. Настолько, что я сама путалась в своих ощущениях. Я в какой-то степени пожалела, что поцеловала его. Правда пожалела. Потому что теперь пути назад не было. Но если честно… Если бы я тогда не повернулась, не сделала этот шаг, я бы потом ещё месяцами прокручивала этот момент в голове. «А что было бы, если?..» Его губы. Его растерянность в первую секунду. А потом — как он перехватил инициативу. Так, будто давно этого хотел. Это не было вежливым ответом. Не было неловкостью. Это было… жадно. И я чувствовала — это не игра. Поэтому, конечно, я всё рассказала Полине. Боже. Эта женщина — дипломированный врач. Серьёзный человек. Людей лечит. А как только дело касается моей личной жизни — превращается в шаманку с вайбером. Она реально написала каким-то тарологам. — Диана, я тебе серьёзно говорю, у вас кармическая связка по 16 аркану, — тараторила она в голосовом. — У него кризис доверия, а у тебя травма выбора. Вам нужно прожить это вместе! — Полина, ты нормальная вообще? — я лежала на кровати и смотрела в потолок. — Мы просто поцеловались. — Просто так мужчины не целуются, — уверенно отвечала она. — Тем более такие. Такие. Да, Дима не был «просто мужчиной». Он был из тех, кто привык держать контроль. Уверенный.Всегда собранный. И именно поэтому его секундная растерянность перед поцелуем до сих пор грела меня сильнее всего. Полина уже мысленно выбрала нам свадебный зал, платье и цветы на столах. Ей только голубей не хватало для полного комплекта. — Если мужчина молчит после поцелуя, — продолжала она, — он либо в шоке, либо влюбился. — Либо думает, что я дура, — пробормотала я. Я не писала Диме. Не потому что не хотела. Я просто не знала — как правильно. Сделать вид, что ничего не было? Написать что-то нейтральное? Или признать, что этот поцелуй что-то значил? Может, я ждала первый шаг от него. Может, проверяла — важно ли ему это так же, как мне. Телефон я стала проверять слишком часто. Даже когда он просто лежал рядом, я ощущала его присутствие. Экран загорался — и у меня внутри всё резко сжималось. Сердце делало скачок. Но каждый раз это был кто угодно. Полина. Рабочий чат. Реклама. Только не он. 19 декабря. Первый день отпуска. Я проснулась без будильника. И это было счастье. За окном падал снег — крупный, мягкий. Двор стал белым и каким-то чистым. Даже воздух казался другим — спокойным. Я завернулась в плед, сделала себе кофе и впервые за долгое время никуда не спешила. Никаких звонков. Никаких срочных задач. Никаких «Диана, нужно срочно». Только я, тишина и декабрь. Я чувствовала лёгкость. Будто всё можно отпустить. Будто начинается что-то новое. Но стоило мне взять телефон в руки — и лёгкость растворилась. От него по-прежнему ничего. Ни сообщения. Ни реакции. Ничего. Я закусила губу и упрямо положила телефон экраном вниз. «Ну и ладно», — сказала я себе. «Я тоже не буду писать». Глупая гордость? Возможно. Но внутри всё равно было иначе. Где-то глубоко мне хотелось только одного — чтобы экран загорелся. Чтобы высветилось его имя. Чтобы он сделал этот шаг. Потому что я свой уже сделала.

***

Ближе к вечеру раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. Не потому что испугалась — просто в это время я никого не жду. Курьеры обычно приезжают днём, друзья предупреждают заранее, а Дима… Дима молчит пятый день. Я подошла к двери, глянула в глазок. Курьер. Открыла. — Покровская Диана? Распишитесь. Я машинально поставила подпись в планшете, взяла , закрыла дверь. И только в прихожей, под тусклым светом, поняла, что держу в руках не просто доставку. Огромный букет пионов. Нежно-розовых. Живых. Настоящих. Я замерла. Пионы в декабре. Это звучит как что-то невозможное. Как ошибка календаря. Как будто июнь случайно провалился в зимний портал и оказался у меня в руках. За окном снегопад, серое небо, мороз рисует узоры на стекле. А здесь — эти нежные, тяжёлые головки, которые пахнут солнцем. Я прижала букет к груди и закрыла глаза. Вдох. Аромат — лёгкий, сладкий, тёплый — заполнил прихожую, пополз в комнату, прогоняя зимнюю стерильность. Я прошла в гостиную, поставила цветы на стол. Долго смотрела. Не могла отвести взгляд. Пионы. Он знает, что это мои любимые. Я говорила однажды, в машине, когда мы проезжали мимо цветочного ларька после ресторана, и я вздохнула: «Летом всегда покупаю себе пионы, просто потому что они пахнут счастьем». Сказала и забыла. А он запомнил. Сердце стукнуло где-то в горле. Я перевела взгляд и заметила. Между стеблями, глубоко в зелени, белел край маленького конверта. Записка. Почему-то стало страшно. Пальцы дрогнули, когда я потянулась к ней. Вытащила медленно. Развернула. Почерк резкий, мужской, с наклоном. «Я слишком долго метался, чтобы сделать первый шаг. Я всё же решился. Диана, только прошу — никаких вопросов. Собери себе вещей на две недели. Все вопросы потом». Я перечитала один раз. Потом второй. Слова прыгали перед глазами. Никаких вопросов. Собери вещи на две недели. Потом. Я зажмурилась, открыла глаза, прочитала снова. Это звучало безумно. Это звучало как Дима. Потому что Масленников не спрашивает. Не предлагает обсудить. Не пишет «давай подумаем». Он либо делает, либо молчит. Либо берёт, либо уходит. И сейчас он явно выбрал первое. Я опустилась на диван. Букет стоял на столе, огромный, розовый. Что делать? Что это значит? Две недели. Куда? Зачем? Почему я не могу спросить? Руки всё ещё дрожали, когда я набрала Полину. Телефон пискнул, пошли гудки. Один. Два. — Ну? — её голос в трубке звучал так, будто она ждала этого звонка. — Полина… — выдохнула я. Голос сел, пришлось прочистить горло. — Ты не поверишь. — Рассказывай. Я встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. За стеклом падал снег. Крупный, пушистый, декабрьский. А на столе — июнь. — Мне только что привезли пионы. Пауза. Потом её изменившийся голос: — Пионы? В декабре? Диана, это… Подожди. Это Масленников? — Да. — Так. Читай. — Голос Полины стал жёстким, командным. — Что в записке? Я зажмурилась, будто это могло помочь справиться с эмоциями. Прочитала вслух: — «Я слишком долго метался, чтобы сделать первый шаг. Я всё же решился. Диана, только прошу — никаких вопросов. Собери себе вещей на две недели. Все вопросы потом». На том конце трубки что-то грохнуло. То ли она уронила телефон, то ли села на диван слишком резко. — Я же говорила! — Её голос взлетел до верхних нот. — Я же тебе говорила! Он либо влюбился по уши, либо сошёл с ума! Это не просто влюбился, Диана! Это мужчина, который всё решил! Всё! За тебя! За себя! За вас! Хотя Масленников скорее два в одном. Влюбился и сошел с ума. — Полин… — Нет, ты понимаешь?! Пионы. В декабре. Он нашёл пионы в декабре! Это стоит бешеных денег, это нужно заказывать за недели, это… — Она запнулась, выдохнула. — Я в полном ауте с Масленникова. — Он просит собрать вещи на две недели, — повторила я. — Ты же поедешь? Я посмотрела на букет. На снег за окном. На записку, которую всё ещё сжимала в руке. — Я не знаю, — сказала я тихо. — Врёшь. Я невольно улыбнулась. Полина всегда чувствовала, когда я вру. Даже себе. — Ты уже мысленно выбираешь чемодан, — продолжила она. — Я тебя знаю. Ты сейчас смотришь на эти цветы и думаешь: «Что из тёплого взять? А купальник нужен? А вдруг там море?» — Там вряд ли море, — хмыкнула я. — Декабрь. — А вдруг? С ним вообще ничего не ясно. Он мог и море организовать. Пионы же организовал. Я закусила губу. Это сумасшествие. — Это сумасшествие, — сказала я вслух. — Это романтика, — поправила Полина. —Такая, о которой книги пишут и фильмы снимают. Пионы в декабре — это заявка. Две недели — это серьёзно. Он не играет, Диана. Пойми. Если бы он играл — он бы пригласил на ужин. В ресторан. С цветами из ближайшего ларька. Я села на диван, поджала ноги, прижала записку к груди. — А если я всё себе придумала? — тихо спросила я. — Если это просто… я не знаю… жест? — Тогда ты проживёшь это и узнаешь, — спокойно ответила Полина. — Но если не поедешь — будешь жалеть. Мы замолчали. Я слышала своё сердце. Оно колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Оно уже всё решило. Ещё до того, как мозг включил логику. — Полин… — выдохнула я. — М? — Кажется, я собираю чемодан. — Вот и умница, — в её голосе проступила довольная улыбка. — И возьми что-нибудь красивое. На всякий случай. И тёплое. И лёгкое. И вообще, бери всё. Дианка я просто в шоке! Я хмыкнула, сбрасывая звонок, и ещё раз посмотрела на букет. В комнате пахло летом. Я подошла к столу, провела пальцем по нежному лепестку. Вдох. Выдох. И тут телефон пиликнул сообщением. Я глянула на экран. Масленников. Сердце пропустило удар. Я открыла сообщение. «Доброй ночи, завтра утром я заеду за тобой в 5 утра.» Пять утра. Доброй ночи. Ни намёка на то, куда мы едем. Ни объяснений. Ни просьбы подтвердить, что я согласна. Просто факт. Просто решение. Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке, смотрела на записку. Страх? Волнение? Предвкушение? Всё сразу. Я перечитала сообщение. Потом записку. Потом снова сообщение. Пять утра. До пяти утра оставалось меньше двенадцати часов. Я посмотрела на шкаф.