Сшивая наши миры

Дмитрий Масленников

Я натянул толстовку — старую, любимую, ту, в которой обычно дома валяюсь. Сверху джинсы. Обулся уже в прихожей. Диана только проснулась. Я слышал, как она возится в спальне, как шлёпает босыми ногами в ванную. Сонная, растрёпанная, в моей футболке — такая родная, что на секунду захотелось всё отменить, вернуться в кровать и просто обнять её. Нельзя. Я зашёл в кабинет. Прикрыл дверь, чтобы не было слышно. Подошёл к сейфу — он спрятан за картиной, которую она сама же и вешала. «Тут слишком пусто, Дим, давай что-нибудь повесим». Она не знала, что за этой абстракцией — холодный металл и то, о чём я стараюсь не вспоминать. Пальцы набрали код. Металл тихо щёлкнул. Внутри — документы, папки, конверты… и пистолет. Я без лишних раздумий взял его. Холодный металл лёг в ладонь привычно и тяжело. Знакомо. Проверил магазин — на месте. Предохранитель включён. Выдохнул. Засунул пистолет за пояс джинсов, ближе к спине. Холод резанул кожу даже через ткань футболки. Прикрыл толстовкой так, чтобы не было видно силуэта. Сверху накинул джинсовку — свободную, объёмную, она скрывает всё, что нужно. Закрыл сейф. Поправил картину. Вышел в коридор. Диана как раз вышла из ванной. С мокрым лицом, с капельками воды на шее, с этой своей утренней улыбкой. — Ди, я по делам, — сказал я максимально спокойно. — Через пару часиков вернусь. Она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Мм… хорошо… И ушла обратно в спальню, даже не спросив куда. Я вышел из квартиры. Лифт спускался слишком долго. В отражении металлических дверей я видел своё лицо — спокойное, но глаза… глаза выдавали. В них было то, что я сам не хотел признавать. Страх. Нет, не за себя. За неё. За то, что если сегодня что-то пойдёт не так — она останется одна. В моей футболке. В моей квартире. С моими проблемами на плечах. Я сел в машину, завёл двигатель. Мы договорились встретиться с Егоровым. Он «хотел вернуть» деньги за те проекты, которые слил конкурентам. Звонил сам, извинялся, просил о встрече. Я не дурак. Поэтому пистолет был со мной. Парковка у ТЦ на окраине. Место он выбрал сам. Полупустая, серая, залитая тусклым ноябрьским светом. Слякоть под ногами, редкие машины, ветер гоняет обёртки от снеков. Я подъехал, заглушил двигатель. Вышел. Он уже стоял там. В чёрном пальто, с чемоданчиком в руке. Один. Смотрел на меня с каким-то странным выражением лица — не виноватым, не испуганным. Спокойным. Я бы даже сказал слишком спокойным. — Я думал, ты не приедешь, — сказал он, когда я подошёл ближе. — Как видишь, я тут. Я остановился напротив. Между нами метра три — расстояние, которое позволяет и говорить, и реагировать. — Сумма вся? — спросил я, глядя на чемодан. Он усмехнулся. Криво, нехорошо. — А я тут не для того, чтобы отдать. Я напрягся. Внутри всё сжалось в тугой узел. — В смысле? Он сделал шаг ближе. Чемодан всё ещё в руке. — Я тут, чтобы забрать у тебя кое-что. И в этот момент я услышал. Сзади, слева — шаги. Быстрые, тяжёлые. Я уже потянулся рукой к поясу, к спасительному металлу— Но не успел. Удар пришёлся в висок. Резкий, слепящий, вышибающий дух. Мир перекосился, размылся, разлетелся на тысячи осколков. Я попытался развернуться, выхватить пистолет — но второй удар обрушился на затылок. Ноги подкосились. Асфальт рванул навстречу с какой-то пугающей скоростью. — Блять… — только и успел выдохнуть я, впечатываясь лицом в холодный, мокрый бетон. Кто-то ударил ногой в бок. Рёбра отозвались острой болью. Я попытался перевернуться, ухватиться за одежду, за воздух, за что угодно. Пальцы скользнули по рукояти пистолета. Совсем рядом. Если бы дотянуться, если бы ещё секунда… Но меня уже хватали под руки. Рывком поставили на колени. Кто-то рванул пистолет из-за пояса — я даже не успел сжать пальцы. — Не рыпайся, — прошипели над ухом. Я попытался сосредоточиться, понять, что происходит. Голова гудела, перед глазами всё плыло. Я видел размытые силуэты, слышал голоса, но не мог сложить их в осмысленную картину. А потом — новый удар. Куда-то в затылок, коротко и сильно. Вспышка. И всё. Я уже ничего не чувствовал. Ни боли, ни холода, ни страха. Только темнота, которая пришла резко и без предупреждения. Меня вырубили. Сознание погасло, как лампочка. Тело обмякло в руках тех, кто меня держал. И последнее, что осталось где-то на грани — её имя.

***

Сознание возвращалось рывками. Сначала — звук. Глухой гул в голове, будто кто-то включил старый телевизор без сигнала. Потом — боль. Тяжелая, пульсирующая, разливающаяся от затылка куда-то вперёд, к вискам, к глазам. Я открыл глаза. И ничего не понял. Я лежал на полу. Холодный бетон под спиной отдавал в позвоночник, заставляя мышцы сводить судорогой. Воздух пах сыростью, плесенью и чем-то металлическим. Я перевернулся на бок, упёрся ладонью в пол и попытался подняться. Руки дрожали, локти подгибались, но я всё же встал, держась за стену. И тут почувствовал. Я был в чужой одежде. Серая толстовка — дешёвая, колючая, с чужой биркой, которая всё ещё болталась сбоку. Тренировочные штаны, чёрные, на размер больше. Кроссовки — старые, разношенные, явно не мои. Я опустил взгляд на запястья — часов нет. Пальцы машинально дёрнулись к шее — цепочки тоже нет. Внутри всё сжалось. Они раздели меня. Переодели. Забрали всё. Комната была пустой. Бетонные стены, крашенные белой краской, которая уже облупилась в углах. Металлическая дверь без ручки. И огромное стекло во всю стену напротив. Смотровое окно. Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Голова гудела, но я заставил себя идти. И замер. За стеклом было другое помещение. Я сразу узнал его — морг. Металлический стол посередине. Лампы сверху — яркие, хирургические. Холодный блеск кафеля. Ящики вдоль стен. И люди. Диана. Она стояла у стола и трясла кого-то за плечи. Сжимала их так сильно, что пальцы, наверное, уже побелели. Всё её тело было напряжено, она трясла, трясла, будто пыталась разбудить того, кто просто уснул. — ТЫ ЖЕ ВРЁШЬ! — сорвался крик, который я услышал даже сквозь стекло. — ВСТАНЬ, МАСЛЕННИКОВ! НЕ СМЕЙ СО МНОЙ ТАК ПОСТУПАТЬ! Человек на столе не двигался. Рядом стоял Сударь. Я узнал его даже со спины — эту широкую спину, эти руки. — Ди… — Сударь сделал шаг ко ней. — НЕ ПОДХОДИ! — заорала она, даже не глядя в его сторону. — НЕ СМЕЙ! Она снова схватила тело за лицо. — Дима, пожалуйста! — голос сорвался в хрип. — Ну пожалуйста! Ты не можешь! Ты не имеешь права меня здесь оставить! Тишина. — ПРОШУ ТЕБЯ! — она захлёбывалась словами. — ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛ! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО! ТЫ ВРЁШЬ, ДА? ТЫ ВСЕГДА ВРЁШЬ, КОГДА ТАК ГОВОРИШЬ! Она трясла его. Сильнее. — НУ СКАЖИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! ПОШЛИ МЕНЯ! ОБЗОВИ! УСМЕХНИСЬ! НУ ДИМА! Ничего. Сударь подошёл, обхватил её сзади и силой оторвал от тела. — НЕТ! — заорала она, вырываясь. — ОТПУСТИ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! ОН ЖИВОЙ! Я ЗНАЮ, ОН ЖИВОЙ! — Он не встанет, Ди, — глухо сказал Сударь. — Ты ему сейчас уже ничем не поможешь. — ЗАТКНИСЬ! — она била его по рукам, по груди, по лицу, куда доставала. — НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ! Он нёс её к выходу, а она вырывалась, кричала, билась. — ДИМА! ДИМОЧКА, ПОЖАЛУЙСТА! — она тянула руки к столу, к телу. — Я БЕЗ ТЕБЯ НЕ СМОГУ! ТЫ СЛЫШИШЬ?! Я НЕ СМОГУ! Он не слышал. — МАСЛЕННИКОВ! ТВОЮ Ж МАТЬ, ОЧНИСЬ ЖЕ ТЫ! Дверь закрылась. — Диана! — заорал я, кидаясь к стеклу. — Это я! Я жив! Слышишь?! Я здесь! Я ударил по стеклу ладонями. Раз. Второй. Третий. Глухой, тяжёлый звук — будто бьёшь по камню. Стекло даже не дрогнуло. Они не слышали. За стеклом Сударь уже нёс её куда-то в сторону. Я видел, как она осела в коридоре, как Никита прижал её к себе. Слышал сквозь стекло её рыдания: — Он… он не мог так со мной… Никит… он обещал… он говорил, что всегда будет рядом… мы только начали… мы же только начали жить… Егоров остался стоять у стола, глядя на тело. Потом медленно поднял голову и посмотрел прямо на стекло. Прямо на меня. Наши глаза встретились. Он знал. Знал, что я здесь. Знал, что я жив. И ничего не сказал. — Егоров, тварь! — заорал я, снова ударяя по стеклу. — Скажи ей! Ты знаешь, что я жив! Он отвёл взгляд. Развернулся и пошёл к выходу. — Стой! Вернись! Сука! Дверь за ним закрылась. Я остался один. В этой бетонной комнате, в чужой толстовке, в чужих кроссовках, с разбитыми кулаками. Я сполз по стеклу на пол. Диана там, за этой стеной. Думает, что меня нет. А я здесь. И ничего не могу сделать. Совсем ничего.

***

Я не знаю, сколько времени прошло. Может, три дня. Может, больше. Здесь нет окон, нет часов, нет ничего, что помогло бы отсчитывать время. Только этот бетонный мешок, тусклая лампочка под потолком и тишина, которая давит на уши. Я ужасно хочу пить. Губы потрескались, язык сухой, во рту будто наждачная бумага. И есть хочется — желудок сводит пустотой, но это уже где-то на периферии. Основное — жажда. Эта дикая, выматывающая жажда, от которой сходишь с ума. Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене. В голове — только она. Диана. Что она сейчас думает? Что ей сказали? Она верит, что меня нет? Она плачет? Она держится? Сударь рядом? Мысли путаются, скачут, разбиваются о боль в висках. Я пытаюсь строить планы. Как выбраться. Как найти их. Как заставить Егорова говорить. Как добраться до тех, кто это устроил. Но сил почти нет. И вдруг — звук. Металлический лязг замка. Дверь резко открывается, впуская тусклый свет из коридора. Два парня влетают внутрь — быстрые, тренированные, без лишних слов. Я даже дёрнуться не успеваю. Они наваливаются с двух сторон, прижимают к полу, скручивают так, что рёбра хрустят. — Какого хрена?! — пытаюсь вырваться, но сил нет. Один заламывает руку, второй фиксирует голову. Я чувствую холод металла на шее — и резкий укол. Что-то втекает в вену. Холодное, жгучее. Сознание начинает плыть сразу. Края темнеют, комната качается. Следом — голос. Из коридора входит Егоров. Я узнаю его по походке, по силуэту, по этой его самодовольной манере держаться. Он не спешит. Подходит медленно, останавливается в паре метров, смотрит сверху вниз. — Ну привет, Масленников, — говорит он. — Долго же ты не хотел просыпаться. Я пытаюсь сфокусировать взгляд. Лицо плывёт, но я вижу его улыбку. Эту мерзкую, довольную улыбку. — Егоров… — выдыхаю я. — Тварь… Он усмехается. Садится на корточки напротив, чтобы я лучше видел его глаза. — Знаешь, я долго думал, как сделать так, чтобы ты страдал долго, — говорит он спокойно, будто о погоде. — Перебирал варианты. Убить — слишком быстро. Ты даже не поймёшь. Он делает паузу. Смотрит на меня с интересом — как на подопытного. — И придумал. Забрать у тебя твою жизнь. Полностью. Всё опять начинает плыть. Препарат разливается по венам, тело тяжелеет, веки закрываются сами. Но я борюсь. Я должен слышать. — Твоя уже пятый день убивается по тебе, — продолжает Егоров, и в его голосе проскальзывает та самая усмешка, от которой у меня внутри всё закипает. — Сударь её пытается успокоить. Полина ночует у вас. А она всё ревёт и ревёт. Такая красивая девчонка, а так страдает. Он наклоняет голову, будто размышляет. — Интересно, а какая она в постели? Горячая? — он улыбается. — Может, дашь совет? А то я думаю, может, утешить её? Она же теперь одна. Я дёргаюсь. Его люди всё та уже держат меня. Внутри взрывается такая ярость, что на секунду даже препарат отступает. — Только… тронь… её… — выдавливаю я сквозь зубы. Язык не слушается. Слова выходят размазанными, тихими. Но я знаю — он слышал. Егоров наклоняется ближе. Теперь его лицо прямо передо мной. Я вижу каждую деталь — холодные глаза, кривую улыбку, морщинки вокруг губ. — И что ты сделаешь, Масленников? — шепчет он почти ласково. — Ты тут. Тебе вкачали дозу, после которой ты сутки не встанешь. А она там. Одна. Он выдерживает паузу, наслаждаясь моментом. — Думаешь, она долго продержится? Думаешь, не захочет, чтобы её кто-то утешил? Я умею быть убедительным, Дим. Ты же знаешь. Я пытаюсь ответить. Хочу сказать, что я выберусь. Что убью его голыми руками. Что за неё порву любого. Хочу встать, вцепиться ему в глотку, задушить прямо здесь. Но вместо этого — только темнота. Препарат добил. Сознание уходит, утягивая в чёрную вязкую пустоту. Последнее, что слышу — его смех. А потом — ничего.

***

Сознание возвращалось медленно, будто я выныривал из глубокой чёрной воды. Первое, что я почувствовал — холод. Промозглый, мартовский пробирающий до костей. Второе — что меня кто-то держит. Двое. Под руки, жёстко, так, что не пошевелиться. Я попытался дёрнуться — бесполезно. Тело не слушалось. Препарат ещё не выветрился, ноги подкашивались, и если бы не эти двое, я бы просто рухнул на землю. — Смотри, Масленников, — раздался голос сбоку. Егоров. — Смотри внимательно. Я поднял голову. И всё внутри оборвалось. Метров двадцать впереди — кладбище. Серое мартовское небо, голые деревья, чёрные ленты на венках. И свежая могила. Земля ещё не осела, венки лежат горой, а на коленях перед ней — Диана. Она стояла на коленях прямо на земле. Без шапки, волосы растрепаны, пальто распахнуто. Её трясло — то ли от холода, то ли от рыданий. Она не кричала. Она просто сидела и смотрела на крест, на котором, я знал, выгравировано моё имя. А я стою в двадцати метрах. Живой. И ничего не могу сделать. — Нравится? — Егоров подошёл ближе, встал рядом, тоже глядя на неё. — Я специально тебя привёз. Чтобы ты посмотрел. Чтобы понял, что ты сделал. Я дёрнулся. Парни сжали руки сильнее, до боли. — Пустите… — прохрипел я. Голос сел, почти пропал. — Пустите меня к ней… — Не пущу, — спокойно ответил Егоров. — Ты сейчас даже стоять сам не можешь. Что ты ей скажешь? «Прости, я живой, но меня похитили, и теперь я овощ»? Он усмехнулся. Она там. На коленях. Я видел, как её плечи вздрагивают. Видел, как она прижимает руки к лицу. Как ветер треплет её волосы. Мою девочку. Которая верит, что меня нет. А я здесь. Смотрю. И даже крикнуть не могу — голоса нет, только хрип. — Знаешь, сколько она так стоит? — Егоров говорил спокойно, будто экскурсию вёл. — Третий час. Сударь пытался её увести — она его послала. Я заставил себя сделать вдох. — Я убью тебя, — сказал я тихо. — Посмотрим, — пожал плечами Егоров. — Сначала выживи. Он кивнул парням. Они потащили меня назад, к машине. Я сопротивлялся. Из последних сил. Но тело не слушалось. Ноги волочились по земле, я пытался уцепиться взглядом за неё, за её силуэт, который всё удалялся. Диана подняла голову. На секунду мне показалось — она посмотрела в мою сторону. Я замер. Но нет. Она просто смотрела в небо. И губы её шевелились — она что-то шептала. Молилась? За меня? Меня закинули в машину. Дверь захлопнулась. Я смотрел в тонированное стекло, за которым она оставалась.

Денис Егоров

У всего есть конец. Даже у счастья, которое Масленников так самодовольно считал бесконечным. Даже у его дурацкой удачи. Даже у этой его проклятой неприкосновенности, с которой он ходил по жизни так, будто ему сам чёрт брат. Я сижу в полупустом баре, в городе, названия которого он даже не узнает, когда очнётся. За окном — чужая страна, чужие огни, чужая жизнь. А в голове — только одна мысль: наконец-то. Всё это сделал я. Егоров Денис. Не Сударь. Не Чернец. Не какие-то там конкуренты, о которых он вечно беспокоился. Я. Он думал, что знает меня. Думал, что я просто пешка, слабак, который прогибается под обстоятельства. Он даже не представлял, сколько ненависти копилось во мне все эти годы. Сколько раз я улыбался ему в лицо, а внутри мечтал о дне, когда он будет на коленях. Этот день настал. Я планировал это долго. Не неделю. Не месяц. Годами. Я был рядом с ним с самого начала. Когда у нас не было ни связей, ни денег, ни людей. Когда мы сами таскали документы, сами решали вопросы, сами вылезали из такого дерьма, о котором сейчас он даже вспоминать не любит. Я видел его грязным, слабым, сломленным. Я вытаскивал его, когда он тонул. Я прикрывал его спину, когда стреляли. Я закрывал вопросы, которые могли уничтожить нас обоих. А потом — одна ошибка. Одна. И он выкинул меня, как ненужный файл. Без второго шанса. Без разговора. Без «давай разберёмся». Просто посмотрел своими холодными глазами и сказал: «Чтобы твоей ноги больше не было ни здесь, ни рядом со мной». Я помню тот день. Я помню, как он положил ключи на стол. Как смотрел на меня без тени сомнения. Как будто я был мусором, который он просто вынес. Зря, Масленников. Зря. Ты всегда думал, что самый умный. Что всё контролируешь. Что никто не сможет подобраться ближе, чем ты позволишь. Ты играл в большого босса, в неприступную крепость, в человека, у которого всё схвачено. А знаешь, в чём твоя проблема? Ты начал верить в собственную неприкосновенность. Этот идиот даже составил документ — кому что достанется, если с ним что-то случится. Завещание. Страховался. Продумывал. Играл в большого стратега. Думал, я не знаю? О нет. Я знаю о тебе всё, Масленников. Я знаю, где у тебя схроны. Я знаю, кому ты доверяешь. Я знаю, кого ты боишься. Я знаю, какие двери открываются с твоего слова, а какие — ломаются. Я далеко не первый, кто хотел бы убрать его с дороги. Конкурентов у него хватало. Врагов — ещё больше. Но они все были снаружи. Ломились в закрытые двери, пытались пробить броню, нанимали киллеров, которые даже подойти не могли. А я — внутри. Я единственный, кто знает его изнутри. Любовь его ослабила. Раньше он проверял каждую деталь. Дважды. Трижды. Всегда имел план Б, план В и план Г на случай, если все остальные накроются. Он просыпался с мыслью о безопасности и засыпал с ней же. А сейчас? Сейчас у него появилась она. Эта девчонка с глазами, полными света. Эта хирургиня, которая думает, что может его спасти. Эта Покровская, из-за которой он перестал видеть угрозу. Он расслабился. Впервые в жизни расслабился. Повёлся на историю с деньгами. Приехал один. Без охраны. Без страховки. Потому что «я знаю Дениса». Дурак. Да ты вообще ничего не понял, Масленников. Я видел, как ты упал. Как они закидывали тебя в машину. Как ты даже не успел понять, что происходит. Но самое главное — тело. Мы подготовились. Тщательно. До мелочей. Найти человека, похожего на Масленникова, было сложно. Но возможно. Тот бомж, что скитался по окраинам, имел удивительное сходство — те же черты лица, тот же рост, даже цвет глаз почти совпадал. Не идеал, но для того, что мы задумали — достаточно. Я лично занимался этим. Нашёл его, привёл в порядок, подстриг, переодел в одежду Димы. А потом — авария. Несчастный случай. Машина сбила его в тёмном переулке, и никто никогда не узнает, что это было не случайно. Тело доставили в морг. А дальше — ловкая замена документов. Паспорт Масленникова, его вещи, его часы, его цепочка — всё оказалось на том, кто должен был стать «копией». Опознание прошло быстро. Слишком быстро. Сударь пытался всматриваться, но ему показали «подтверждающие документы», ДНК-экспертизу, которую мы организовали через своих людей. Я стоял рядом и кивал. Играл свою роль идеально. А Диана… она смотрела на лицо того, кого считала своим любимым. Она трясла его за плечи, кричала, рыдала. И ни разу не усомнилась. Потому что тело было идеальной копией. Мы сделали всё, чтобы никто не понял. Чтобы Масленников исчез, а на его месте появился мёртвый двойник. Слоновья доза транквилизаторов — и всё. Настоящий Масленников стал шёлковым. Я сам наблюдал, как его грузили в частный самолёт. Как он лежал, пристёгнутый к носилкам, с закрытыми глазами, и даже не дёргался. Никакой уверенности. Никакой неприкосновенности. Просто тело, которое везут туда, куда скажут. Он проснётся не в Москве. И даже не в России. Я выбрал место тщательно. Там, где у него нет связей. Где его никто не найдёт. Где он будет полностью в моей власти. А теперь про бизнес. Этот придурок Масленников, думая, что защищает свою империю, переписал всё на Покровскую. Формально — да, она теперь владелец. Но реально — управление оставил на Сударя. Умно? Возможно. Для кого-то другого это стало бы проблемой. Но не для меня. Я знаю Сударя. Он сильный, но он не бизнесмен. Он исполнитель. Он будет пытаться сохранить компанию, но без Масленникова долго не протянет. А Покровская… она вообще ничего не понимает в этом всём. Она хирург. Её дело — скальпель, а не контракты. Дайте мне пару месяцев. Через девку я получу всё. Она сломлена. Я видел это в морге. Она рыдала над телом, которое считала его. Она не спала, не ела, подписывала документы не глядя. Ей плевать на бизнес. Ей плевать на деньги. Ей нужен только он. А его нет. И не будет. Я буду рядом. Помогать. Поддерживать. Входить в доверие. Сударь, может, и будет пытаться оттереть меня, но он один, а я… я умею ждать. Через пару месяцев всё будет в моих руках. Я хочу, чтобы Масленников понял, каково это — когда у тебя забирают всё. Бизнес. Деньги. Свободу. И самое главное — её. Я хочу, чтобы он знал: та, ради которой он жил, будет принадлежать мне. Не сегодня, не завтра. Но скоро. Я поднимаю бокал. Виски обжигает горло. — За тебя, Масленников, — шепчу я в пустоту. — Сладких снов. Где-то там, в трюме самолёта, летящего в никуда, лежит человек, который считал себя богом. А я сижу здесь и жду, когда он откроет глаза. И увидит, кто теперь главный.