По ту сторону асфальта

TW: насилие, суицид       Гортань хрустела и переламывалась. Мужские пальцы сдавливали шею и грудную клетку, ломая ребра. Будто трескались берцовые кости, раздрабливались бёдра также, как при рождении ребёнка. Коленные суставы выскакивали в попытках сопротивляться. Запястья, локти, плечи. Всё с скрежетом разрушалось под весом этих грубых рук. Поцелуи лопали сосуды; проступали красные гематомы на животе, образуя после себя тёмно-синее месиво. Скрип кровати; каждый раз ей было мучительно больно. На ладонях проступали кровавые стигматы, из которых сочились змеи наружу, заползая внутрь её лона, пожирая внутренности, прогрызая путь до кишечника и матки. Дышать было просто невозможно: поток кашля не прекращался, струйки крови разодранных лёгких превращались в ошметки дыхательной системы. Девочка ничего не видела.       Она проснулась. В баре было тихо — играл лишь неслышно то ли блюз, то ли джаз — и тепло. Приглушённый свет создавал какую-то странно домашнюю атмосферу, стоило только шумной компании каких-то рабочих выкатиться клубком с жужжанием. Либо этот уют дома казался только ей, спустя многие-многие посещения.       Вход был неприметным: небольшая прямоугольная вывеска, стоящая на земле – немного блестящая под светом фонарей из-за капель дождя - да маленькие ступеньки ведущие вниз, к двери, оплетённой тонкой гирляндой. Сюда мало кто заглядывал в это позднее время, хотя заведение считалось очень даже хорошим. Подавали прекрасные коктейли, вина, джин... — Виски. И совсем немного льда. — Не хочешь попробовать что-то другое? Не слишком ли крепко для начала недели? — спросил знакомый-бармен с заботой. — Не сегодня... – произнесла девушка.       Нет, точно смут-джаз. Размеренная игра пианино смешивалась с еле слышимым звуком ливня. Последние пары посетителей начали выходить, подбирая свои сложенные зонтики из сушки возле выхода. Через минуту на столе уже стоял олд-фешн с виски «Yoichi», он красиво переливался на свету. Аромат алкоголя отдавал грубоватым шлейфом дыма, сливающимися с чем-то фруктовым и пряным. Лёгкое дотрагивание пальцем ободка бокала. Неспешный глоток – что-то маслянистое со вкусом карамели и ванили обволакивает язык, нежно, ненавязчиво, словно растворяет эту грубость первых вкусов, в след переходит и сливается со вкусом имбиря, а под конец – тёмный шоколад - с небольшой солоноватой ноткой - медленно и приятно согревающий тело изнутри, не смотря на нечаянное касание шарика льда, охлаждающего стенки бокала и звенящего в тишине одной лишь музыки. Винокурня «Nikka» не зря прославилась. Не только цена, но и чудесное качество. — Если Рина узнает, что ты снова начала пить, она сильно расстроится. — Я понимаю... Не говори ей, ладно? — Устало сказала Уми, красное и немного мокрое пальто которой висело на спинке стула.       Почему-то ей всегда нравилось садиться в самый левый угол, подальше от тех, кто обычно сидел справа и рассказывал что-то веселое собутыльникам или бармену. Это было словно защищенное от всех место, неприкасаемое. Хоть внешность полукровки (да ещё такой) привлекает, но наверное никто не захочет садится к женщине, которая пытается отчаянно написать хотя бы пару строчек песни, да ещё и в полностью чёрное одежде. До школы отсюда было достаточно далеко, чтобы встретить кого-то из знакомых. Поэтому ей здесь нравилось, но не только. Она придерживала голову рукой, чтобы вновь не уснуть. Да и после такого — вряд ли бы получилось. — Rob Roy, будьте добры, – произнес мужской голос совсем рядом, справа, и мужчина сел на соседней стул. Девушка вздрогнула, она даже не заметила, как тот подошёл. Подняв сонные глаза от бокала, она увидела всё то же знакомое лицо, хоть и поняла по голосу, кто это. И сразу же опустила их, вновь будто рассматривая полупрозрачную жидкость в бокале. — Что ты тут делаешь? — спросил тот, как-то странно и ехидно улыбаясь, мол, «попалась». — Мы знакомы? — Можем познакомиться. Канзаки Шу, очень приятно. — Хиракава Сора, как видишь, пью, — сухо ответила Уми и сделала глоток виски. — Это я вижу, Сора-чан... — Хиракава, мы не слишком уж знакомы, чтобы ко мне обращаться по имени, — не дала даже договорить. — А я – Канзаки, а ты – Сонозаки. Так что будь добра, обращайся по фамилии в школе. Девушка лишь хмыкнула под звук создания чудесного коктейля. Бармен, держа ровную спину, поставил на стойку стакан для смешивания – с красивой ромбовидной гравировкой – и положил три крупных, чистых кубика льда, затем начал помешивать барной, спиралевидной, ложкой. Так он сможет контролировать количество воды и охладить напиток.       Сам он был одет классически: белая рубашка в серую, совсем тонкую полосочку, идеально разглаженная несмотря на все рабочее время, чёрные брюки, галстук, и жакет, в кармашке которого красовался и подчеркивал элегантность белый платок. Широкие плечи, тёмные волосы, голубые глаза, серьга в правом ухе, которая свисала синеватым прямоугольным камнем, но не слишком большая, но и не слишком маленькая, где-то средний размер. Это не выглядело вычурно или совсем женски. — Если хочешь, можешь доложить директору, — произнесла Уми, поворачиваясь обратно к Шу и смотря прямо в золотистые глаза, пока воду сливали через ситечко. — Не волнуйся, если захочу – обязательно так сделаю. Но сейчас я пришел отметить свой первый рабочий день на новом месте.       Стакан уверенной рукой наполняли: две капли биттера «Angoustra» — имеющий очень пряный вкус — следом два джиггера — мерных стаканчика по 30 ml — виски «Johnnie Walker Black». Фишка этого ингредиента в том, что у него есть та самая нотка «дымности», но она намного слабее, чем у того же «Yoichi», который переплетается с чем-то шелковистым, образуя ванильный, медовый и ореховый вкус, но не слишком сладкий, скорее, чутка сладостно-обволакивающий. И напоследок, Вермут «Cinzano», с приятным привкусом и ароматом трав, в особенности полыни, корицы, гвоздики и ещё чего-то. Послевкусие с небольшой горчинкой травянистости, но и улавливаются ноты цитрусовой цедры.       Мужчина за стойкой поставил на стол охлаждённый бокал для мартини — прямо из холодильника - и перелил алкоголь, заботливо украсив одной вишенкой, которая уплыла ко дну, смешиваясь с невообразимой палитрой вкусов и горьковатости — коктейль был готов. — Ваш Rob Roy, – как-то странно улыбнулся он, будто зная что-то. Спасибо. — Приятная музыка продолжала играть; так они наслаждались алкоголем примерно десять минут в полном молчании, пока бармен натирал бокалы до блеска. За его спиной находилось множество подсвеченных бутылок с вином, коньяком, шампанским, виски и сами стаканы из прозрачного стекла, или хрусталя, аккуратно расставленных на деревянных полках. Бутылки газировки и графины сока стояли где-то снизу, на уровне его бедёр. Одним из популярных напитков бара был «Whicked Behavior», который состоял из бурбона, апероли, ликера, ананасового и лимонного сока, тщательно смешанного со льдом и медовым сиропом. Но Уми вообще он не нравился, цитрусы были ей противны, даже не смотря на один факт.       В тишине треснул лёд: — Как думаешь, самоубийство — это убийство? — Что? — переспросил Шу, удивленно повернувшись к девушке. — Самоубийство – убийство? — Нет, конечно. — А я думаю наоборот... — О чем ты? — Сегодня две офисных работницы обсуждали самоубийство одного мужчины, который повесился. — Что-то видел такое... Но как это относится к «убийству»? Он ведь сам решил умереть.       Девушка сделала глоток: — Ты правда думаешь, что сам? — Имеешь ввиду, его убили? — Нет... — А что? — Ты когда-нибудь думал, почему становятся самоубийцами и является ли это убийством? И я имею ввиду не обычные проблемы, которые освещают СМИ, вроде того, что «неразделенная любовь», «долги» или «одиночество». Хотя «одиночество» одна из более реалистичных причин. — Хм... — он немного отодвинул бокал и задумался, — сложный вопрос. Как ты и сказала, из-за одиночества. Даже отчаяния. У всех разные причины. А вот убийство... с законодательной точки зрения — нет. В конце концов, убийство это преднамеренное лишение жизни другого человека, жертвы. Так что, как-то не вяжется. — А если смотреть с метафизической? — Метафизической...? Что ты имеешь ввиду? — Я думаю, что самоубийцу можно назвать убийцей, ведь он убивает не только себя, но и образ в головах других людей.       Шу лишь промолчал, повернувлся к девушке телом и, облокотился на спинку: — Хочешь обсудить это не с точки уголовного кодекса, а со стороны акта убийства сущности человека, той, которая является... мм... — Он еле заметно покачал головой, пытаясь подобрать слово — является по большей части в сознании людей? — Да. Тебе не кажется, что смотреть со стороны законодательства... слишком просто? Мужчина повесился в квартире и его никто не проведывал неделю. Представь, что труп уже разлагался, а в головах других людей он все ещё жив? Это так странно, что пока ты не узнаешь о смерти кого-то, ты все ещё живешь идеей о том, что человек сейчас спит, работает, ходит в душ. А на самом деле всё это время он висит в петле, табуретка валяется на полу, а все трупные жидкости воняют, — девушка сделала последний глоток и продолжила, отодвигая нотные листы, — вот я и спрашиваю, является ли самоубийство – убийством. — Если смотреть с этой точки зрения, то, полагаю, что да. Хотя я никогда не задумывался с этой стороны. Если он кого-то и убивает, то и правду эту «идею-о-собственной-жизни», — он зачесал волосы, — в целом, да. Ты ведь стираешь свое существование, которое вполне может подходить под определение «жертва», как отдельный субъект. Почему ты задала этот вопрос? — Мне просто надоело, что новостные заголовки пестрят «Покончил жизнь самоубийством потому то...», и это просто социальный феномен, о котором никто не задумывается. — Тебя что-то задело?       Девушка дернулась и посмотрела на собеседника: — Возможно... Две женщины обсуждали эту новость, и одна сказала, что «ему следовало просто лучше стараться» и «просто лучше учиться, найти нормальную работу и жить счастливо, прямо как мы». Почему-то мне стало так противно. Они ведь даже не задумываются, как и остальная часть общества, что на самом деле происходило в голове того человека. Почему он захотел убить себя? Почему он захотел убить собственную сущность? Идею о существовании? — И ответ «отчаяние» тебя не устраивает? — Конечно нет. — Мм... Что если он совершил этот акт, чтобы убить свое существование из-за того, насколько оно было ничтожно? Чтобы спасти других от того гнилого образа в их голове? Или, наоборот, из-за того, что его прекрасный образ рушился и из «прекрасного» начал становиться... что-то вроде обузы? Например из-за болезни, нищеты и проч. проч. — Убийство во спасение? — Что-то вроде этого, да. Просто более иллюзорное.       Бармен вышел из-за стойки и начал медленно убирать остальную часть зала, протирая столы, при этом с интересом прислушиваясь. Канзаки продолжил: – Если припомнить «Превращение» Кафки, то главный герой ведь... превращается в ношу своим родственникам из-за становления жуком, верно? — Да. — Так вот, чтобы не стать обузой прежде, чем этот процесс «преобразования» в неё завершится в головах других, прежде, чем его «лучшая версия сущности» станет «худшей», человек решит убить себя? Это спасет его и других от этой ужасной участи. Попытается проконтролировать акт собственного разрушения. — Но это бред. Это ведь все еще коррелируется с убийством. Это иллюзия «спасения», думаю, что он в любом случае оставляет шрамы на других людей тем, что пытается стереть себя. Возможно, в этом случае даже не одна жертва — его сущность, но и другие, члены семьи, к примеру, — Уми подперла голову рукой, посматривая иногда на бармена, ведь время близилось к закрытию. — Я и не говорю, что это не убийство. А то, что жертвами становятся и предполагаемые члены семьи, ты права, да. Тогда давай ещё такой вопрос: будет ли считаться оно таковым, если ни родственников, ни друзей, никого не было? — А это уже сложно... А ты что думаешь? Если оставить, например, только СМИ? — Если так, то я думаю, что... возможно это косвенное убийство. — Косвенное? — Да. Какой-нибудь человек в глубокой депрессии и отчаяния увидит такую новость и подумает «о, так вот как можно избавиться от всего этого дерьма», а завтра — сбросится с крыши. Это и есть косвенное убийство. Даже, скажу больше, «накопительное». — Думаю, ты прав. Но не обязательно это будет завтра. Достаточно увидеть новость на перроне и сразу броситься под поезд, — девушка улыбнулась и сразу же спрятала улыбку. — Говоришь так, словно имеешь такой опыт... — Нет, вовсе нет, — пожала она плечами. — Просто есть некоторые... вещи, которые я знаю. — Вернемся к моему вопросу? — Шу с неподдельным интересом пытался изучить Уми, будто пытаясь залезть в самые тайные уголки, хотя этот разговор начала она. — Так, если ни СМИ, ни родственников, ни друзей... — она потерла запястьем лоб и посмотрела в потолок, будто пытаясь найти в нем ответ, — Наверное, в таком случае, нет... Но знаешь, есть кое-что интересное? — Ого, что же? — Он так или иначе наносит... раны? Слишком сильное слово. Немного укалывает? Раздражает как укус комара? Не знаю. В любом случае, что если это так, и наносит их полицейскому, пока тот фиксирует смерть? Или патологоанатому, который проведет вскрытие? Или ... — Или похороннику, который будет кремировать тело? — Да. — И как это должно нанести... «раздражение»? Пока что я вижу, что тебя раздражает социальное отмирание сочувствия и критического мышления, что, впрочем, происходит уже давно. — Если честно, то я пока не придумала «как», — девушка проигнорировала вторую часть.       Они оба замолчали в задумчивости и растерянности мыслей, пока бармен не подошел: — Ребят, закрываться пора, уже десять минут как. — Син, спасибо за работу. Хорошо постарался, — сказала светловолосая, кивнув мужчине. — Напишешь, когда дома будешь? Может такси вызвать? — Сегодня я не настолько бухая. — Окей, но все равно напиши. — Напишу. До завтра. — Ты сюда и завтра собираешься прийти? — Шу удивленно вскинул брови, расправляя свою куртку. — Кто знает.       Музыка стихла; на улице было также темно, как и в момент выхода из школы. Везде мокро и сыро, после такого сильного ливня. Пальто успело высохнуть за целый час, проведенный в компании двух мужчин. — Покурить есть? – Спросила Сонозаки, поднявшись по лестнице. — Я не курю, забыла? – Поежился Шу. — И правильно. — А ты начала и курить, и пить, как я смотрю. — Обойдусь без твоих нотаций. — Я и не собирался. Проводить тебя до метро? — Спасибо, не надо. — Опасно такой молодой и красивой девушке глубокой но—...       Уми даже не дала договорить: — До завтра, Шу-сенсей. — Когда ты стала такой характерной?       Та лишь промолчала и, поежившись, засунув руки в карманы, не застегивая при этом верхнюю одежду, пошагала в сторону метро, но остановилась из-за оклика: — Знаешь, что я сегодня понял? — Что? — Даже если кто-то умрет, я или ты, мы все ещё будем живы. Так что, жизнь после смерти есть. — О чем ты? — О том, что будет человек, который точно вечно будет о нас помнить, как бы мы не старались убежать. Даже если умрешь. Для такого человека не сможешь убить свое существование, какие бы попытки не были предприняты.       Она ничего не ответила. И, когда пришла домой, скинув лишь пальто, завалилась в кровать, обнимая одеяло, молясь, чтобы алкоголь подействовал как снотворное и этот сон не приснился опять.