Твоя атака

Прошло почти две недели с того разговора в машине под дождем, и за это время между ними установилось какое-то хрупкое, осторожное равновесие. Они все еще держали дистанцию – профессиональную, правильную – но что-то изменилось. Кира чувствовала это в том, как Саша смотрела на нее иногда, когда думала, что Егорова не видит. В том, как их пальцы задерживались на секунду дольше при передаче рапиры. В паузах между словами, которые становились все более наполненными недосказанностью. Сегодняшняя тренировка шла особенно хорошо. Нога почти перестала подводить, движения стали увереннее, и Кира впервые за месяцы почувствовала себя настоящей фехтовальщицей, а не калекой, пытающейся вспомнить, как это – двигаться без боли. Зал встречал их привычной прохладой и запахом старого бетона. Свет падал через высокие окна под потолком косыми лучами, в которых плясали пылинки. Дорожка под ногами была потертой, но чистой – Саша следила за этим. На стене напротив все так же висел портрет молодой Покровской с медалью, и Кира поймала себя на мысли, что теперь смотрит на него иначе. Видит не недосягаемую чемпионку, а Сашу – живую, с сомнениями и трещинами в броне. — Вот это уже похоже на настоящее фехтование, — сказала Покровская после серии выпадов, и в ее голосе прозвучало что-то похожее на гордость. Кира почувствовала, как внутри разливается тепло от этих слов. Это была просто оценка техники, профессиональное замечание, но сердце забилось быстрее, щеки стали горячими. — Спасибо, — выдохнула она и отвернулась к скамейке, делая вид, что поправляет перчатку. Они продолжили спарринг, и с каждым ударом, с каждым парированием Кира все больше осознавала, что это – вот это, здесь и сейчас – единственное место, где она чувствует себя на своем месте. Не зал сам по себе, не фехтование. А Саша. Ее присутствие, ее голос, низкий и чуть хриплый после разминки, ее взгляд, который следит за каждым движением с профессиональным вниманием и чем-то еще. После боя они обе стояли, тяжело дыша, и воздух в зале казался гуще обычного – наполненный испариной, теплом их тел и этим невидимым напряжением, которое всегда было между ними. Покровская протянула Кире бутылку с водой. Их пальцы соприкоснулись на влажном от конденсата пластике – случайно, всего на мгновение – но Егорова почувствовала, как по коже пробежала волна мурашек. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сашей. Покровская смотрела на нее, и в полумраке зала ее глаза казались почти черными. Взгляд задержался дольше, чем следовало, скользнул по разгоряченному лицу Киры, остановился на ее губах. Саша стояла близко – достаточно близко, чтобы Егорова различала золотистые искорки в ее радужках, видела, как часто вздымается ее грудь, как забилась жилка на шее. Секунда. Две. Потом Покровская резко отвернулась, отошла к скамейке. — Отдохни пять минут, — бросила она, и голос прозвучал напряженно, будто Саша с трудом контролировала интонацию. Кира села на скамейку, сделала глоток воды и попыталась успокоить дыхание. Но дело было не в физической нагрузке. Дело было в том, как Саша только что смотрела на нее. В том звенящем молчании между ними. В том, что она хотела, чтобы Саша не отворачивалась, чтобы стояла так близко еще немного. Я придумываю, – сказала себе Кира. – Хочу, чтобы это что-то значило, вот и кажется. Но она не верила собственным мыслям. Потому что видела – Саша отвернулась слишком резко, слишком осознанно. Как будто испугалась того, что еще секунда, и что-то между ними сломается окончательно. Они продолжили тренировку, и к концу между ними установилась какая-то легкость, которой раньше не было. Саша даже рассказала что-то про свою первую Олимпиаду – как нервничала перед боем, как ее чуть не вырвало прямо перед выходом на дорожку, и как она потом стояла на пьедестале с медалью и думала, что это навсегда изменит ее жизнь. — Тебе было сколько? — спросила Кира, присаживаясь на скамейку рядом с Покровской. Саша не отодвинулась, хотя между ними оставалось всего несколько сантиметров. Кира чувствовала тепло, исходящее от ее тела. — Двадцать два. — Покровская посмотрела на свои руки, на старые мозоли на ладонях, шрамы от порезов клинком. — Думала, что весь мир у моих ног. Что медаль решит все. — И решила? Саша усмехнулась, и в этой усмешке читалась какая-то горечь. — На год, может быть. Потом понимаешь, что медаль – это просто кусок металла на ленточке. А жизнь продолжается, и она намного сложнее, чем любой бой на дорожке. Кира хотела спросить, что она имеет в виду, но Покровская уже встала, начала собирать свои вещи. Движения были медленными, будто она не хотела заканчивать тренировку, но заставляла себя. — Завтра в семь, как обычно, — сказала она, застегивая сумку, и это прозвучало не как вопрос, а как нечто само собой разумеющееся. Как будто эти тренировки уже стали частью их жизней, чем-то неизменным и необходимым. Кира кивнула, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. — В семь. Она ушла из зала, и всю дорогу домой в ушах звучал голос Саши, а на коже будто все еще оставались отпечатки того короткого прикосновения их пальцев.

***

Кира лежала в кровати в темноте и пыталась разобраться в собственных чувствах. Это было больше, чем благодарность к тому, кто помог ей вернуться. Больше, чем восхищение талантливой спортсменкой. Это было желание быть рядом с Сашей постоянно, слышать ее голос, видеть редкие моменты, когда ее лицо смягчается и она почти улыбается. Желание, чтобы Покровская смотрела на нее именно так, как сегодня – долго, внимательно, с чем-то темным и неназванным в глазах. Она уснула с телефоном в руке, и последней мыслью перед сном было: Завтра в семь. Кира проснулась от вибрации телефона. Потянулась за ним, еще не открывая глаз до конца, и увидела время – 5:30 утра. Сообщение от Саши. «Не смогу сегодня. Извини. А.П.» Она уставилась на экран, и внутри что-то оборвалось – как будто пол ушел из-под ног. Перечитала сообщение еще раз, будто слова могли измениться. Не смогу сегодня. Коротко. Сухо. Формально – как самое первое сообщение месяц назад, когда между ними еще не было всего этого. Кира села в кровати и попыталась унять паническое чувство в груди. У нее могут быть дела. Она взрослый человек, у нее своя жизнь. Это нормально. Она набрала ответ, стараясь звучать легко, понимающе: «Ничего страшного. Завтра?» Отправила и положила телефон на тумбочку. Попыталась заснуть снова, но не получилось. Лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к каждому звуку телефона, к каждой вибрации. Час прошел. Два. Три. В обед наконец пришел ответ: «Посмотрим» Одно слова. Всего одно слова, а Кира почувствовала, как все внутри сжалось в тугой узел. Посмотрим. Не «да», не «постараюсь», не «обязательно». Посмотрим – как говорят, когда хотят отвязаться, когда не хотят давать конкретный ответ. Она перечитала всю их переписку за последние дни, пролистала вверх до самого начала. Искала признаки того, что она сделала не так, что могло оттолкнуть Сашу. Но не нашла ничего. Вчера все было хорошо. Больше чем хорошо – между ними была эта легкость, близость. Тогда почему... Может, именно поэтому? Мысль пронзила острой болью. Может, я была слишком откровенной? Слишком много смотрела на нее? И она заметила. Поняла. И испугалась. Кира швырнула телефон на кровать и встала. Прошлась по комнате, чувствуя, как внутри нарастает тревога, смешанная со злостью на саму себя. Вечером Кира чуть не написала Саше снова, но остановила себя. Пальцы зависли над экраном, набрали было сообщение – «Все в порядке? Может, я чем-то...» – но она стерла его, не отправив. Гордость не позволяла выглядеть навязчивой. Отчаянной. Если она хочет тренироваться – напишет сама.

***

Второй день был хуже. Кира проснулась и первым делом проверила телефон. Ничего. Села в кровати, уставилась в экран и попыталась решить, писать ли ей снова. Пальцы сами набрали сообщение: «Тренируемся сегодня?» Она смотрела на эти слова и видела, как жалко они выглядят. Но отправила. Ответ пришел только через три часа: «Занята» Одно слово. Даже не предложение. Не извинения, не объяснения. Кира почувствовала, как внутри вспыхивает злость – горячая, почти обжигающая. На Сашу за это молчание. На себя за то, что позволила себе надеяться. Набрала: «А завтра?» Отправила. Увидела, как сообщение было прочитано почти сразу. Одна галочка. Две галочки. Прочитано. Но ответа не было. Кира смотрела на экран, обновляла чат, будто от этого могло что-то измениться. Час прошел. Два. Три. Она не выдержала и позвонила. Длинные гудки звучали в ухо, и с каждым из них надежда таяла. Потом – короткий сигнал сброса. Не автоответчик, не «занята на линии». Сброс – то есть Саша увидела, кто звонит, и не взяла трубку. Это ранило острее, чем любые слова. Кира положила телефон на стол и села, обхватив колени руками. Внутри было пусто – как после травмы, когда врачи сказали, что она может больше никогда не фехтовать нормально. Та же пустота, то же ощущение, что что-то важное безвозвратно потеряно. Она попыталась отвлечься – включила сериал, который не смотрела, попыталась почитать книгу, которая лежала нераскрытой неделями. Но мысли возвращались к одному: Что я сделала не так? Почему она молчит? Что изменилось между вчера и сегодня? Вечером, когда стемнело, Кира попыталась позвонить еще раз. Просто чтобы услышать голос, просто чтобы убедиться, что Саша жива, что с ней все в порядке. Гудки. Сброс. Кира закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной стене. Хватит. Хватит унижаться. Но внутри все болело. Той ночью Кира почти не спала. Лежала в темноте и пыталась быть честной с собой. Что я вообще чувствую к ней? Она позволила мыслям течь свободно, без попыток рационализировать или оправдать. Когда она думает о Саше, внутри становится тепло – как будто кто-то зажег свет в темной комнате. Когда они на тренировке, и Покровская стоит рядом, Кира осознает каждый сантиметр расстояния между ними, каждый вдох Саши, каждое движение. Когда их руки случайно касаются, по коже пробегает волна мурашек, а внутри что-то переворачивается. Когда Саша смотрит на нее – вот так, как вчера, с этим темным голодом в глазах – Кира готова стоять под этим взглядом вечность. Она вспомнила, как звучит голос Покровской, когда она устала – чуть более хриплый, низкий. Как пахнет ее кожа – свежим гелем для душа с нотами мяты. Как выглядят ее руки – сильные, с длинными пальцами и старыми мозолями на ладонях. Как редко, но метко она улыбается, и от этой улыбки весь мир будто становится ярче. Господи. Когда это произошло? Но она знала ответ. Это не было одним моментом. Это накапливалось с каждой тренировкой, с каждым взглядом, с каждым словом. С того самого первого дня, когда она пришла избитая и сломленная, а Саша не спросила ни о чем – просто дала ей место, где можно быть собой. Что я наделала? Дальше было понимание, что Саша недосягаема. У нее есть муж, пусть и формальный. Ей тридцать четыре, а Кире всего девятнадцать – пятнадцать лет разницы, целая пропасть. Саша – это взрослая, состоявшаяся женщина, а Кира – девчонка, которая даже не знает толком, кто она такая. Я должна отпустить это. Забыть. Но даже думая это, Кира точно знала – она не придумала то, что было между ними. Те взгляды, прикосновения, паузы, наполненные недосказанностью. Саша тоже что-то чувствовала. Кира видела это в ее глазах, в том, как она отворачивалась слишком резко, в дрожании ее пальцев, когда они касались руки Киры. Тогда почему она исчезла? И этот вопрос мучил больше всего. Потому что если Саша тоже что-то чувствовала – почему молчит? Почему сбрасывает звонки? Почему отстранилась так резко? Может, именно поэтому. Поняла, что зашла слишком далеко, и испугалась. С этой мыслью, болезненной и тревожной, Кира наконец провалилась в беспокойный сон.

***

Третий день Кира проснулась с твердым решением – больше не писать. Гордость победила. Она не будет выглядеть отчаявшейся девчонкой, которая бегает за взрослой женщиной. Если Саша хочет объясниться – знает, где ее найти. Кира попыталась жить обычной жизнью. Вышла на пробежку – первый раз за месяцы, нога держала неплохо. Убралась в квартире. Даже начала смотреть какой-то фильм. Но к вечеру не выдержала. Мысль пришла внезапно: А что если с ней что-то случилось? Паника сжала горло. Что если Саша не отвечает не потому, что не хочет, а потому что не может? Что если она травмировалась? Заболела? Что если... Кира схватила куртку и выбежала из дома, даже не до конца понимая, что делает. Доехала до зала на автобусе, всю дорогу пытаясь успокоить дрожь в руках. Когда добралась, было уже темно. Уличные фонари бросали желтоватый свет на грязный снег. Дверь в зал была заперта, окна темные – внутри ни звука, ни признака жизни. Кира постояла перед закрытой дверью, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Что ты вообще здесь делаешь? Она выглядела жалко – это она понимала. Приехала сюда в надежде на что? Что Саша будет внутри и все объяснит? Что дверь волшебным образом откроется? Рука потянулась к телефону. Набрать Сашу. Спросить напрямую, что случилось, почему она молчит. Кира разблокировала экран, нашла контакт Покровской, палец завис над кнопкой вызова. Если бы она хотела объясниться, она бы ответила на предыдущие звонки. Егорова заблокировала телефон и сунула его в карман. Развернулась и пошла прочь от зала. С каждым шагом внутри становилось все холоднее, пустее. Ты поверила. Поверила, что можешь что-то значить для нее. Что между вами есть что-то настоящее. Идиотка. Она шла по пустынным вечерним улицам и злилась – на Сашу за молчание, на себя за то, что позволила себе надеяться. За то, что почувствовала что-то к тому, кто никогда не мог ответить взаимностью. Нет, – остановила себя Кира на полпути домой. – Не жалею. И это была правда. Даже сейчас, когда все разваливалось, когда Саша исчезла без объяснений, когда внутри была только пустота – Кира не жалела. Потому что эти недели тренировок были лучшими за последний год. Потому что рядом с Покровской она впервые после травмы чувствовала себя живой, нужной, видимой. Даже если это кончилось вот так – молчанием и закрытой дверью. Кира вернулась домой, сбросила мокрые от снега ботинки у порога и прошла в комнату. Легла на кровать, не раздеваясь, и просто лежала, глядя в темный потолок. Завтра не пойду. Даже если она напишет. Хватит унижаться. Но внутри она знала, что это ложь. Что если Саша позовет – она придет. Потому что не умеет отступать, не умеет сдаваться. Особенно когда дело касается Александры Покровской.

***

Телефон завибрировал рано – в 5:45 утра, когда за окном еще было темно. Кира лежала с открытыми глазами уже час – не спала, просто смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Потянулась за телефоном на тумбочке. Сообщение от Саши: «Буду в зале в 7. А.П.» Она уставилась на экран, и внутри столкнулись два чувства, такие сильные, что на секунду стало трудно дышать. Облегчение – острое, почти болезненное. Саша вернулась. Написала. Хочет тренироваться. И ярость – холодная, жесткая. Как будто ничего не было. Как будто три дня молчания это норма. Как будто можно просто исчезнуть, а потом вернуться с формальным сообщением, и все будет хорошо. Кира села в кровати и долго смотрела на экран. Руки дрожали – от злости или от того, что через пятнадцать минут она увидит Сашу, она не могла понять. Печатала ответ. Стирала. Печатала снова. «Где ты была?» – стерла. «Почему ты молчала три дня?» – стерла. «Какого хрена, Саша?» – стерла. «Не приду» – набрала, посмотрела на слова, почувствовала, как внутри что-то сжалось от одной мысли о том, чтобы не пойти. Стерла. В итоге написала просто: «Хорошо» Одно слово. Холодное. Формальное – как ее сообщения последние дни. Отправила. Встала с кровати, начала собираться, и руки продолжали дрожать. Она не знала, что скажет Саше, когда увидит ее. Не знала, сможет ли вообще говорить спокойно. Но точно знала одно – она пойдет. Потому что должна услышать объяснение. Должна посмотреть Саше в глаза и понять – было ли между ними что-то настоящее, или она все придумала.

***

Зал встретил ее привычной прохладой и тишиной. Саша была у дальней стены, разминалась, и даже со спины Кира увидела, что с ней что-то не так. Плечи опущены чуть больше обычного, движения не такие четкие и отточенные. Под глазами темные тени, волосы собраны небрежно – выбившиеся пряди падают на лицо. Покровская обернулась на звук открывающейся двери. — Доброе утро, — сказала она, и голос прозвучал ровно, профессионально. Как будто они виделись вчера. Как будто между ними не было трех дней молчания. Кира кивнула, не доверяя себе говорить. Прошла к скамейке, начала медленно доставать вещи из сумки, чувствуя на себе взгляд Саши. — Начнем? — спросила Покровская, и это прозвучало так обыденно, так нормально, что внутри Киры что-то щелкнуло. — Да, — выдохнула она, и голос прозвучал туже, чем она рассчитывала. — Начнем. Они вышли на дорожку. Свет падал через высокие окна косыми утренними лучами, пыль плясала в воздухе. Звук их шагов гулко отдавался от бетонных стен. Саша протянула Кире рапиру, и Егорова взяла ее, стараясь не коснуться пальцев Покровской. Они заняли позиции напротив друг друга, и Кира увидела лицо Саши в утреннем свете – бледное, с синяками усталости под глазами. Но взгляд был таким же – внимательным, оценивающим. Ей тоже было тяжело, – мелькнула мысль. Кира тут же отогнала ее. Если было тяжело – могла бы объяснить. Написать. Ответить хотя бы на один звонок. Они начали спарринг, и Егорова фехтовала зло, агрессивно. Каждый удар был выплеском тех эмоций, которые копились три дня. Злости на Сашу за молчание. Обиды за сброшенные звонки. Страха, что все, что было между ними, оказалось выдумкой. Саша парировала, отступала, но Кира видела – она замечает изменение, чувствует ярость в каждом ударе. — Что с тобой? — наконец спросила Покровская, остановив очередную слишком резкую атаку. — Ничего, — бросила Кира и атаковала снова. Еще жестче. Почти опасно. Их клинки звенели в тишине зала, и этот звук был единственным, что заполняло пространство между ними. — Егорова, хватит, — Саша опустила рапиру. — Остановись. — Почему? — Кира не опустила свою, стояла в боевой стойке. — Я же тренируюсь. Разве не для этого я здесь? Голос прозвучал саркастически, с плохо скрытой болью, которую Кира даже не пыталась спрятать. Покровская посмотрела на нее долгим взглядом, и на ее лице появилось что-то похожее на понимание. — Что происходит? И Кира сорвалась. — Где ты была? — Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Три дня, Саша! Три гребаных дня ты даже не могла ответить нормально! — Я написала, что занята... — "Посмотрим"! — Кира швырнула рапиру на пол, и та со звоном покатилась по бетону. — Вот что ты написала! Одно чертово слово! А потом вообще молчала! Сбрасывала звонки! Лицо Саши дрогнуло. — У меня своя жизнь, Егорова, — сказала она тихо, но в голосе звучала усталость. — Я знаю! — Кира почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее, но заставила себя не плакать. Не здесь. Не сейчас. Не перед ней. — Я прекрасно знаю, что у тебя своя жизнь! Я просто думала... Она остановилась, не договорив, потому что не знала, как закончить эту фразу, не выдав слишком много. — Что? — Саша сделала шаг к ней, и в глазах появилось что-то острое. — Что ты думала, Кира? Имя прозвучало мягче, чем "Егорова", и от этого стало еще больнее. — Неважно, — Кира отвернулась. — Забудь. Она пошла к скамейке за сумкой, но Покровская схватила ее за руку. — Стой. Прикосновение обожгло даже сквозь ткань рукава. Кира замерла, чувствуя, как пульс бешено бьется в венах, как участилось дыхание. Долгая пауза. Они стояли так – Саша держала ее за запястье, и Кира чувствовала тепло ее ладони, давление пальцев на коже. Потом Покровская медленно отпустила. Отступила на шаг, и в этом расстоянии между ними читалась борьба. — Меня вызвали, — сказала Саша тихо, глядя не на Киру, а на портрет на стене – на свою молодую, уверенную версию с медалью. Кира обернулась. — Куда? — В сборную. — Голос Покровской звучал ровно, но Егорова различала в нем напряжение. — Предолимпийские сборы. Потом, если все пройдет хорошо – Олимпиада. Внутри у Киры все сжалось. Она должна была радоваться – это же то, к чему Саша шла всю жизнь. Последний шанс выступить на Олимпиаде, доказать, что она все еще на уровне. Мечта. Но вместо радости было только холодное, тяжелое понимание: если Саша уедет на сборы, их тренировки закончатся. Все закончится. — Это... это же хорошо? — Кира заставила себя выдавить слова. — То, к чему ты стремилась всю жизнь? — Да. — Саша все еще не смотрела на нее. — Должно быть хорошо. Что-то в этой фразе – в том, как она сказала "должно быть" вместо "это хорошо" – заставило сердце Киры сжаться. — Тогда почему ты исчезла? — спросила Егорова, и голос дрогнул помимо воли. — Почему не сказала сразу? Почему просто... пропала? Покровская повернулась наконец, и в ее глазах была такая усталость, такая глубокая, что Кира почувствовала укол жалости в груди. — Потому что это сложнее, чем кажется. — Что сложного? — Кира не понимала. — Тебя позвали на Олимпиаду, это же... — Не только это, — перебила Саша. Помолчала, явно борясь с собой, подбирая слова. — Гаврилов вызвал меня. Сказал, что я в лучшей форме за последние годы. Что он не видел меня такой... живой на дорожке давно. Кира молчала, ждала продолжения. — Он спросил, что изменилось. Что я делаю по-другому. — Саша усмехнулась без тепла. — Я не сказала про наши тренировки. Но он... он не дурак. Он догадался, что я с кем-то работаю. Настаивал, чтобы я призналась с кем. — И что ты сказала? — Ничего. — Покровская провела рукой по лицу, и Кира заметила, как дрогнули ее пальцы. — Но ему не нужно было мое признание. Знаешь, как работает этот мир – все друг про друга все знают. Кто-то видел, как я бронирую время в этом зале. Кто-то заметил меня здесь. Слухи расходятся быстро. Тревога поднялась холодной волной. — И что теперь? — Теперь... — Саша замолчала, сжала челюсти. — Если я пойду на Олимпиаду, есть условие. Серия интервью. Документальный фильм о моем возвращении после нескольких лет без громких побед. О том, как я снова вышла на уровень. "История триумфа", как они это называют. — Звучит... — Кира запнулась. — Звучит неплохо? — Продюсеры уже все знают, — голос Саши стал жестче, и в нем прорезалась горечь. — Про тебя. Про то, что Леонид специально привел в команду молодую талантливую фехтовальщицу. Про то, что ты должна была стать моим... стимулом. Живой мотивацией, которая заставит меня не расслабляться. Слова упали между ними, тяжелые, как камни. Кира почувствовала, как земля уходит из-под ног, как все внутри холодеет. — О том, что он привел меня только затем, чтобы я была твоей... живой обезьянкой? — Голос прозвучал тише, чем она хотела, и в нем читалась боль. — Чтобы ты не расслаблялась? Саша молчала, и это молчание было страшнее любого ответа. — Они хотят, чтобы я рассказала об этом в интервью, — продолжила Покровская, и каждое слово давалось ей с трудом. — Красивая история: опытная чемпионка, которая начала терять форму, и тренер, который гениально привел молодую голодную соперницу, чтобы разжечь старый огонь. Прекрасный сюжет для документалки. — И что ты им сказала? — спросила Кира, и внутри все было ледяным, пустым. Покровская посмотрела на нее наконец, и в ее глазах была боль, почти физическая. — Я еще не ответила. — Голос дрогнул. — Три дня я пыталась понять, что сказать. Что делать. — О чем тут думать? — Кира услышала горечь в собственном голосе и не попыталась ее скрыть. — Ты хочешь на Олимпиаду – иди. Рассказывай то, что они хотят услышать. Это же правда, в конце концов, разве нет? — Кира... — Что? — Егорова посмотрела ей прямо в глаза. — Это правда, Саша. Гаврилов взял меня именно для этого. Я и правда была просто инструментом для твоего прогресса. Слова резали, но Кира продолжала, потому что если не выговорит это сейчас – задохнется. — Так в чем проблема? Расскажи им эту красивую историю, получи свою Олимпиаду, и... — Нет, — оборвала ее Саша, и голос прозвучал резче, чем Кира когда-либо слышала от нее. — Может, сначала и так. Может, он действительно привел тебя для этого. Но сейчас... Она остановилась, не договорив, и Кира увидела, как напряглась ее челюсть, как сжались пальцы. — Сейчас что? — Егорова сделала шаг навстречу, и в груди что-то билось часто, болезненно. — Договаривай. Покровская отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону, на стену с наградами. — Сейчас все по-другому. — Как по-другому? — настаивала Кира, еще один шаг вперед, и теперь между ними было всего метр. Саша молчала, явно борясь с собой. Кира видела эту борьбу в каждой линии ее тела – в том, как она стоит, в напряжении плеч, в том, как избегает смотреть на Егорову. — Я не хочу идти на эти сборы, — наконец выдохнула Покровская, и слова прозвучали так тихо, что Кира едва расслышала. — Почему? — Она действительно не понимала. — Это же твоя мечта. Последний шанс на Олимпиаду. Ты всю жизнь к этому шла. — Потому что там я не смогу... — Саша закрыла глаза, и Кира увидела, как дрогнули ее ресницы. — Не смогу приходить сюда. Пауза. Кира почувствовала, как сердце пропустило удар, как все внутри замерло. — Что? Покровская открыла глаза, посмотрела на Киру, и в ее взгляде было столько всего – боль, страх, отчаяние. — Тренировки каждый день, жесткий режим, контроль. Я не смогу уходить с базы. Тем более – тайно. А если узнают, что я все еще тренируюсь с тобой втайне ото всех... — Она не договорила, но Кира поняла. Скандал. Вопросы. Почему скрывала? Что между ними? — И ты из-за этого... — Кира не могла договорить, потому что не верила тому, что услышала. — Исчезла на три дня? — Я пыталась понять, — Саша говорила тихо, почти шепотом, и каждое слово далось ей с трудом. — Пыталась решить, что важнее. Олимпиада, о которой я мечтала всю жизнь, или... Она не закончила, но Кира услышала невысказанное. Или эти тренировки. Или я. — Стоит ли вообще... — продолжила Покровская, и голос дрогнул. — Стоит ли что? — прошептала Кира, хотя внутри она уже знала ответ. Саша не ответила вслух. Просто смотрела на нее, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. — И что ты решила? — Егорова едва слышала собственный голос. — Что я не могу не приходить сюда. Слова повисли между ними, тяжелые, наполненные смыслом, от которого становилось трудно дышать. — Даже если это значит отказаться от Олимпиады? — Кира почувствовала, как дрожит ее собственный голос. — Я не знаю, — честно сказала Саша, и в этой честности, в этой незащищенности было что-то пугающее и невероятно ценное. — Я правда не знаю, Кира. Три дня я пыталась понять, и все равно не знаю. Кира смотрела на нее – на усталое лицо, темные круги под глазами, напряжение в каждой мышце. Саша боролась сама с собой эти три дня. Пыталась выбрать между мечтой всей жизни и... и чем-то, чему они обе боялись дать название. — Не отказывайся из-за меня, — Егорова почувствовала, как в горле встает ком. — Пожалуйста, Саша. Не делай этого. — А если это не только из-за тебя? — Покровская сделала шаг ближе, и между ними осталось совсем немного пространства. — Тогда из-за чего? Саша смотрела на нее долго, и Кира видела борьбу в ее глазах – желание сказать правду и страх произнести это вслух, сделать реальным. — Если бы я могла это назвать... — Она качнула головой, и что-то в ее лице было таким беззащитным, что у Киры перехватило дыхание. — Если бы я хоть понимала, что это... Она не договорила, но Кира поняла. Она тоже не знает. Тоже боится. Тоже пытается разобраться в том, что между нами. Они стояли, смотрели друг на друга, и воздух в зале стал плотным, тяжелым от недосказанности. Свет из окон падал на них косыми лучами, пыль медленно кружилась в этих лучах, и весь мир будто сузился до этого момента, до пространства между ними. — Давай просто... — Саша сделала глубокий вдох. — Давай продолжим тренировку. Хорошо? Кира кивнула, не доверяя своему голосу. Они вернулись на дорожку. Кира подняла рапиру, которую швырнула раньше, и они заняли позиции напротив друг друга. Но теперь все было по-другому. Каждое движение стало наполненным смыслом. Каждый раз, когда их клинки сходились, Кира чувствовала не просто металл о металл, а связь – невидимую, но осязаемую. Когда Саша атаковала, и Егорова парировала, их тела двигались в каком-то странном танце, где каждый знал следующий шаг другого. Кира смотрела, как двигается Покровская – плавно, точно, с той смертельной грацией, которая завораживала. И понимала: Саша выбирает. Между будущим, которое она строила всю жизнь, и этим – этими тренировками, этим залом, этими моментами между ними. Что я для нее? – думала Кира, делая выпад и чувствуя, как Саша отходит, парирует. – Ошибка? Слабость? Или что-то, чему она не может дать название, как и я? Она не знала ответа. Но когда их взгляды встретились после особо удачного парирования, и Саша почти улыбнулась – той редкой, едва заметной улыбкой, от которой в груди что-то переворачивалось – Кира поняла: что бы это ни было, оно настоящее. И это пугало больше всего на свете. Потому что если Саша откажется от Олимпиады из-за... из-за этого, чем бы это ни было... Кира не сможет жить с мыслью, что разрушила ее мечту. Что стала причиной того, что Покровская не реализовала последний шанс. Но в глубине души она знала еще кое-что. Если Саша уедет на сборы, если их тренировки закончатся – Егорова не выдержит. Потому что эти несколько часов в зале с Покровской стали единственным, что по-настоящему имело значение. Единственным местом, где она чувствовала себя живой, нужной, увиденной. И от осознания этого – что она так сильно зависит от присутствия Саши в своей жизни – становилось страшно и одновременно как-то правильно.