Твоя атака

Самолёт коснулся взлётной полосы, и Саша почувствовала, как внутри что-то сжалось – не от страха, от чего-то другого, чему она не могла дать название. Колёса ударились о бетон, двигатели взревели, замедляя разбег, и за иллюминатором проплывали огни аэропорта Рио-де-Жанейро, яркие и чужие. Южное полушарие. Февраль здесь был не зимой, а разгаром лета – жарким, душным, совсем не похожим на морозную Москву, которую они покинули четырнадцать часов назад. Она посмотрела направо. Кира спала, прислонившись головой к её плечу, и дышала ровно, глубоко. На щеке отпечаталась складка от Сашиной футболки, ресницы длинные, губы чуть приоткрыты. Выглядела молодой, совсем девчонкой, не похожей на ту упрямую фехтовальщицу, которая ворвалась в её жизнь и перевернула всё, что Саша считала незыблемым. Покровская смотрела на неё и думала о том, что ещё неделю назад они не разговаривали. Молчание, которое длилось семь дней и казалось вечностью. Кира игнорировала её сообщения, сбрасывала звонки, и Саша была уверена, что всё кончено, что письмо не помогло, что Егорова не простит её за тот день в зале, когда она оттолкнула её при всех и выбрала безопасное вместо честного. А потом Кира появилась в самолёте. Просто села рядом, как ни в чём не бывало, и весь мир перевернулся снова. Саша осторожно коснулась её волос – лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него по коже пробежала дрожь. Кира зашевелилась, открыла глаза, моргнула сонно. — Прилетели? — Голос хриплый после сна. — Да. Егорова выпрямилась, потянулась, и Саша услышала, как хрустнули её суставы. Кира скривилась, помассировала шею. — Ненавижу долгие перелёты. Всё затекает. — Привыкай, — Саша улыбнулась слабо, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать: — Если будешь со мной ездить, придётся летать часто. Повисла пауза, и Покровская поняла, что сказала. Если будешь со мной ездить. Как будто это уже решено. Как будто между ними всё понятно, и дальше – просто жизнь, соревнования, дороги. Кира посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ага, — сказала она тихо, и в голосе прозвучала улыбка. — Придётся. Самолёт подрулил к терминалу, и объявили, что можно выходить. Вокруг засуетились пассажиры – доставали вещи, включали телефоны, толпились в проходе. Саша и Кира сидели, не двигаясь, и просто смотрели друг на друга в этом шуме, в этой суете, и между ними было что-то, чего не было у всех остальных. Что-то невысказанное, но настолько осязаемое, что, казалось, можно потрогать. Потом Кира первая встала, достала их вещи с полки, и они вышли следом за командой – в жаркий бразильский воздух, в толпу, в новую жизнь, которая начиналась прямо сейчас.

***

Олимпийская деревня была шумной, пёстрой, переполненной людьми и языками со всего мира. Спортсмены в форме всех цветов радуги, волонтёры с табличками на разных языках, журналисты с камерами, которые выхватывали из толпы известные лица и тут же обступали микрофонами, вспышками, вопросами. Саша инстинктивно шла, опустив голову, пряча лицо – не хотела, чтобы её узнали, не хотела отвечать на вопросы, улыбаться в камеры, изображать уверенность, которой не чувствовала. Кира держалась рядом, но чуть позади – стараясь быть незаметной, не привлекать внимания. Она понимала, что здесь не её место, что формально она никто – не спортсменка команды, не тренер, не официальное лицо. Просто девушка, которая прилетела следом, и если кто-то спросит зачем, она не знала, что ответит. Гаврилов шёл впереди с планшетом, сверяясь со списками, раздавая указания. У автобуса он собрал команду. — Слушайте! — Голос громкий, привычно командный. — Заселение по номерам, вас распределили по двое. Сегодня отдыхаете, акклиматизируетесь, привыкаете к климату. Завтра в шесть утра общий сбор, первая тренировка. Вопросы? Команда молчала. Все устали после перелёта, хотели в душ, в постель, хоть куда-нибудь, где можно лечь и не двигаться. Саша подошла к Гаврилову. — Мне нужно с вами поговорить. Он посмотрел на неё внимательно, потом перевёл взгляд на Киру, стоявшую в нескольких метрах с чемоданом в руке. Долгий взгляд, оценивающий, понимающий слишком многое. Потом снова на Сашу. — После регистрации. Зайди в мой номер. Пока команда регистрировалась, получала ключи, расходилась по корпусам, Саша стояла в стороне и чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Ей нужно было поговорить с Гавриловым, попросить разрешения поселить Киру с собой, и она не знала, как он отреагирует. Формально он мог отказать – олимпийская деревня для спортсменов, у каждого своё место, правила строгие. Но формальность была не главной проблемой. Главной проблемой было то, что Гаврилов не дурак, что он видел, как они смотрят друг на друга, и понимал больше, чем Саша хотела бы. Она поднялась на третий этаж, нашла его номер в конце коридора. Постучала. — Заходи. Закрывай дверь. Гаврилов сидел на краю кровати, разбирал какие-то бумаги. Номер был стандартным – две узкие кровати, шкаф, письменный стол у окна, вид на тренировочные площадки. Он не поднял головы, когда она вошла, просто продолжал что-то помечать в документах, и Саша стояла у двери, сжав руки в кулаки, выпрямив спину. Готовясь к бою. Наконец он отложил бумаги. — Егорова с тобой полетела, — сказал он. Не вопрос – констатация факта, и в голосе не было осуждения, просто усталость. — Олимпиада, Саша, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Камеры везде. Журналисты. Документалка, которую снимают про твоё возвращение. — Пауза, тяжёлая. — Ты понимаешь, где мы? — Понимаю. — И ты всё равно привезла её сюда. — Я её не привозила, — тихо сказала Покровская. — Она сама прилетела. Я узнала, только когда она села рядом в самолёте. Гаврилов усмехнулся без тепла. — Упрямая. Как и ты в её возрасте. Он кивнул, встал, прошёлся к окну. Посмотрел вниз – на стадион, сверкающий на солнце, на флаги разных стран, развевающиеся на ветру. Постоял так, молча, и Саша не прерывала молчание, ждала, давая ему время. Он повернулся к ней, и лицо было строгим, но в глазах читалось что-то другое – не гнев, беспокойство. — Двадцать лет я тебя тренирую. — Голос стал тише. — Знаю, как ты дышишь, когда нервничаешь. Вижу, когда врёшь. Вижу, когда счастлива. — Он сделал шаг к ней. — Последние месяцы ты фехтуешь так, как не фехтовала за все годы, что я тебя знаю. Живая. Настоящая. Не робот, который выполняет команды, а человек, который хочет драться, хочет побеждать. Саша стояла, и горло сжалось так, что стало трудно дышать. Она не ожидала этого разговора, не ожидала, что он скажет именно это. Гаврилов сел обратно на кровать, потёр лицо руками – жест усталый, почти старческий, хотя ему было всего пятьдесят. — Я не спрашиваю, — сказал он, глядя на свои руки. — Не хочу знать деталей. Это твоя жизнь, Саша. Твой выбор. Но я должен быть уверен... — Он поднял глаза, посмотрел на неё прямо. — Ты понимаешь, на что идёшь? Она сглотнула. — Да. — Если это выйдет наружу, — медленно, отчётливо произнёс Гаврилов, — я не смогу тебя защитить. Спонсоры откажутся в первый же день. Федерация отвернётся. Пресса разорвёт на куски, и будет смаковать каждую деталь. — Голос стал жёстче. — Ты потеряешь всё, что строила двадцать лет. Карьеру. Репутацию. Контракты. Всё. — Знаю, — выдохнула Саша, и голос прозвучал тише, чем она хотела. Он встал, подошёл к ней, и впервые за тринадцать лет Саша увидела в его глазах не тренера. Увидела человека, который боится за неё. — Я помню, как ты пришла ко мне на первую тренировку, — сказал он тихо, почти доверительно. — Худая, злая на весь мир, с огнём в глазах. Сказала: "Сделайте из меня чемпионку". И я сделал. Но знаешь, что я видел по дороге? Саша молчала, боялась, что если откроет рот, голос предаст её. — Как ты плакала после каждого поражения, — продолжил Гаврилов. — Как ломала рапиры об стену. Как не ела неделями, чтобы влезть в форму. Как падала без сил после тренировок и лежала на полу, пока я не поднимал тебя. — Он положил тяжёлую руку ей на плечо, сжал. — Я видел тебя сломленной, Саша. И собирал по кускам каждый раз. Но если тебя уничтожат за то, что... — Он не договорил, не нужно было. — От этого не собирают. Понимаешь? Она кивнула, не доверяя голосу. Гаврилов вздохнул, отпустил её плечо, отошёл. — Живи с ней, если хочешь. Делай, что считаешь нужным. — Голос стал ровным, деловым, но под этим читалась забота. — Но будь осторожна. Пожалуйста. Никаких сцен. Никаких публичных проявлений. Ты здесь ради одного – выиграть. Не забывай. — Не забуду. — Завтра в шесть утра тренировка. — Он сел обратно за документы, давая понять, что разговор окончен. — Покажи, что я не зря тащил тебя через полмира. Покажи, на что способна. Саша пошла к двери, но у порога остановилась, обернулась. — Гаврилов... Он не поднял головы, продолжал писать что-то в блокноте. — Что? — Спасибо. Пауза. Он замер, ручка повисла над бумагой. — Только выиграй, — сказал тихо, всё ещё не глядя на неё. — Всё остальное... потом разберёмся.

***

Кира сидела на лавочке у входа в корпус, когда Саша вышла, и вскочила, как только увидела её. — Ну что? — Лицо напряжённое, в глазах тревога. — Выгнал? Саша покачала головой, и на губах появилась слабая улыбка – первая за этот день. — Разрешил. Будем жить вместе. — Серьёзно? — Серьёзно. Кира выдохнула так, будто задерживала дыхание всё это время, и Саша увидела, как с её плеч спало напряжение, как лицо разгладилось. — Я уже думала, придётся искать хостел где-то на окраине. — Не придётся. — Покровская взяла у неё чемодан, тяжёлый, набитый вещами. — Пойдём. Покажу наш номер. Они поднялись по лестнице – лифт не работал, и очередь из спортсменов с багажом тянулась до первого этажа. Коридор на третьем был узким, пах свежей краской и чем-то ещё – смесью пота, дезодорантов, кондиционера. Жизнь в общежитии, и от этого запаха Саша вспомнила свои первые сборы в восемнадцать, когда жила в таком же корпусе и была счастлива просто оттого, что её взяли в команду. Номер был в конце коридора. Саша открыла дверь, и они вошли в маленькую комнату с двумя узкими кроватями у противоположных стен, шкафом между ними, письменным столом под окном. Окно выходило во внутренний двор, где кто-то играл в волейбол, и слышались крики, смех, музыка откуда-то сверху. Кира огляделась, и Саша следила за её взглядом, пытаясь понять, что она думает. Номер был тесным, безликим, каким бывают все временные жилища, но в нём была одна деталь, которая меняла всё – две кровати. Не одна, а две. И это означало выбор, который им предстояло сделать. — Уютно, — сказала Кира, ставя свой рюкзак на пол. — Для олимпийской деревни – да. — Саша поставила чемодан у стены. — Душ общий, в конце коридора. Кондиционер работает плохо, будет жарко. Но мы... Она замолчала, потому что обернулась и обнаружила, что Кира стоит близко. Очень близко. В маленькой комнате расстояния сжимались, и вдруг стало очевидно – они одни. Дверь закрыта. Никого нет. Впервые с того дня в зале, когда они поцеловались, они наедине, и между ними только воздух, который вдруг стал слишком плотным. — Но мы справимся, — закончила Саша, и голос прозвучал хрипло. Кира смотрела на неё, и в глазах было что-то, от чего сердце забилось быстрее, от чего по коже пробежала дрожь. Саша видела, как её взгляд скользнул на губы, задержался там, потом вернулся к глазам, и в этом взгляде читалось желание, смешанное с неуверенностью. Они стояли так, и Саше хотелось сократить расстояние, шагнуть вперёд, коснуться, но что-то останавливало. Страх, что если она сделает это сейчас, здесь, в этой комнате, где им предстоит прожить вместе неделю или больше, то всё изменится слишком быстро, слишком необратимо. И она ещё не готова, потому что завтра тренировка, послезавтра отборочные, и ей нужно сосредоточиться, собраться, а не думать о том, как пахнет кожа Киры, как хочется коснуться её лица, волос, губ. Саша отступила на шаг. — Мне нужно распаковать вещи, — сказала она быстро, слишком быстро. — Завтра рано вставать. — Да. Конечно. — Кира отвернулась, начала расстёгивать чемодан, и Саша увидела, как дрогнули её руки. Они молча доставали вещи, развешивали их в шкафу, и каждое движение было механическим, неловким. Саша складывала форму на полку, и руки тоже дрожали – совсем чуть-чуть, но дрожали, и она злилась на себя за это. За то, что не может просто действовать, просто быть рядом с Кирой без этого напряжения, которое сковывало всё тело. Кира развешивала свою одежду на другой половине шкафа, и они старались не сталкиваться, не касаться друг друга случайно, как будто одно прикосновение могло запустить что-то, что уже нельзя будет остановить. Неловкость висела в воздухе, густая и липкая. Они целовались в том зале, держались за руки в самолёте, спали рядом, и Кира клала голову на её плечо. Но здесь, в этой маленькой комнате, где две кровати стояли в метре друг от друга, всё было по-другому. Интимнее. Опаснее. — Душ сейчас, наверное, занят, — сказала Кира, закрывая свой чемодан. — Схожу попозже. — Да, лучше вечером. — Саша села на свою кровать, и матрас скрипнул под весом. — Или рано утром, до общего подъёма. — Угу. Молчание, в котором слышалось всё – музыка сверху, голоса в коридоре, далёкий смех, чьи-то шаги. Кира прошлась по комнате, подошла к окну, посмотрела вниз на двор, где продолжалась игра в волейбол. — Красиво здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Жарко, но красиво. — Да. Ещё пауза, и Кира наконец повернулась. — Саш, у тебя же завтра тренировка в шесть? — Да. — Тогда ложись спать. Тебе нужно выспаться. Покровская посмотрела на две кровати, на узкое пространство между ними. — Ты... на какой будешь? — Мне всё равно. — Кира пожала плечами. — Выбирай. — У окна тогда. Они начали переодеваться, и каждая старалась не смотреть на другую, хотя обе чувствовали взгляды краем глаза. Саша стянула джинсы, осталась в футболке и трусах, и кожа горела от осознания, что Кира рядом, что она тоже раздевается, надевает пижамные шорты и майку, и между ними только несколько метров и хрупкая договорённость не переступать черту. Легли на свои кровати. Саша выключила свет, и темнота накрыла комнату мягко, почти ласково. Только полоска света из-под двери, и далёкие звуки – музыка, которая глухо стучала сквозь стены, чей-то смех в коридоре, хлопок закрывающейся двери. — Спокойной ночи, — прошептала Кира в темноте. — Спокойной. Саша лежала на спине, смотрела в потолок, который едва различала, и слушала дыхание Киры. Ровное, спокойное. Метр между кроватями казался одновременно огромным и ничтожным. Можно было встать, сделать два шага, сесть на край её кровати. Коснуться её руки, волос. Спросить, можно ли лечь рядом, просто быть ближе. Но Саша не двигалась. Лежала и думала о том, что завтра тренировка, что нужно сосредоточиться, что Гаврилов будет смотреть, оценивать, проверять, готова ли она. Думала о том, что это её последний шанс, что ей тридцать четыре, и если она провалится здесь, то больше такой возможности не будет. Но мысли снова и снова возвращались к Кире, к звуку её дыхания, к тому, как она лежит в метре от неё, и это так близко, и так далеко одновременно. — Саш, ты не спишь? — тихо спросила Кира. — Нет. — Я тоже. Пауза, в которой они обе слушали тишину между словами. — Это странно, да? — Кира рассмеялась тихо, и в смехе была нервозность. — Мы здесь, в Рио. На Олимпиаде. А я даже не знаю, что делать. Как себя вести. — Я тоже не знаю. Саша повернула голову, и в темноте различила силуэт Киры на соседней кровати – лежит на боку, лицом к ней. — Но я рада, что здесь, — сказала Кира совсем тихо. — Я тоже рада, — призналась Саша, и это была правда, несмотря на весь страх, всю неловкость, всё непонимание того, что будет дальше. Кира протянула руку через пространство между кроватями – просто протянула в темноте, и Саша увидела белый силуэт ладони, зависшей в воздухе. Покровская протянула свою руку навстречу, и их пальцы встретились, переплелись, сжались. Они лежали так – каждая на своей кровати, держась за руки через расстояние, и Саша чувствовала тепло кожи Киры, её пульс, который бился в запястье ровно, спокойно. И от этого прикосновения напряжение, которое сковывало её весь вечер, наконец начало отпускать. — Спи, — прошептала Кира. — Завтра важный день. — Да. Но Саша не отпускала её руку, и Кира не отнимала свою, и они засыпали так – связанные прикосновением, и это было достаточно. Пока что достаточно.

***

Утро началось с будильника, резкого и беспощадного. Саша проснулась в половине шестого, и первое, что почувствовала – тепло руки Киры в своей. Они так и уснули, держась за руки, и пальцы затекли, но Покровская не хотела отпускать, хотела ещё немного полежать так, в тишине рассвета, слушая ровное дыхание Киры. Но будильник звонил настойчиво, и нужно было вставать. Она осторожно высвободила руку, выключила будильник. Села на кровати, и голова кружилась от недосыпа – всё-таки уснула поздно, мысли крутились до самой ночи. Кира всё ещё спала, свернувшись калачиком, обняв подушку, и Саша смотрела на неё несколько секунд, запоминая – растрепанные волосы, спокойное лицо, след от складки наволочки на щеке. Тихо оделась – спортивные штаны, футболка сборной, кроссовки. Собрала волосы в хвост, взяла сумку с формой. Кира зашевелилась, открыла один глаз. — Ты уже? — Голос сонный, хриплый. — Да. В шесть сбор. — Удачи. — Она зевнула, потянулась. — Я тут посплю ещё немного. Саша улыбнулась. — Спи. Вернусь через три часа. Пошла к двери, но у порога остановилась, обернулась. Кира закрыла глаза, но улыбалась – Саша это видела. — Кир. — Мм? — Хорошо, что ты здесь. Кира открыла один глаз, посмотрела на неё. — Куда я денусь, — сказала мягко, и в этих словах было больше, чем просто ответ.

Тренировочный зал был огромным – высокие потолки, с десяток дорожек, яркий свет прожекторов, который резал глаза после тусклого коридора общежития. Уже шумел голосами на всех языках мира – итальянцы разминались у своей дорожки, французы фехтовали парами, кореянки делали растяжку с такой гибкостью, что Саша позавидовала. Российская команда собралась у четвёртой дорожки. Гаврилов ходил между спортсменками, проверял форму, давал короткие указания, и лицо было строгим, сосредоточенным. Это было его время – здесь, в зале, он был богом, и все подчинялись его командам без вопросов. — Саша, разминка двадцать минут, — сказал он, подходя к ней. — Потом парная работа с Алиной. — Он посмотрел внимательно. — Выспалась? — Нормально. — Ноги не отекли после перелёта? — Нет, всё в порядке. Он кивнул, но Саша видела, что он не до конца уверен, что изучает её лицо, ищет признаки усталости, напряжения. — Начинай. Покажи, в какой ты форме. Саша начала разминку, и тело сразу дало знать, что недовольно. Мышцы после долгого перелёта были деревянными, реакция замедленная, даже простые выпады давались с трудом. Она заставляла себя двигаться, разогреваться, растягиваться, но внутри росла тревога – что, если тело не войдёт в ритм? Что, если она не справится? Взяла рапиру – знакомый вес в руке, который обычно успокаивал, но сейчас только усиливал напряжение. Вышла на дорожку, где уже ждала Алина – молодая, быстрая, вошедшая в команду только в прошлом году и горящая желанием доказать, что достойна быть здесь. Заняли позиции. — Начали! Алина атаковала первой – резко, точно, без предупреждения, и Саша парировала с опозданием. Едва успела. Попыталась контратаковать, но промахнулась, клинок прошёл мимо. Ещё удар от Алины, и Саша снова опоздала с реакцией. — Саша, быстрее! — крикнул Гаврилов. — Ты спишь что ли?! Она сжала зубы, попыталась сосредоточиться, но мысли разбегались. Руки не слушались. Ноги были медленными. Всё, что обычно делалось на автомате, требовало усилий, и каждое усилие было недостаточным. Алина атаковала снова, и Саша пропустила удар. Клинок коснулся её груди. — Стоп! — Гаврилов подошёл к дорожке, и лицо было грозным. — Что с тобой? Где реакция? Где скорость? — Извини. Просто... ещё не втянулась после перелёта. — Втягивайся быстрее. — Он смотрел на неё так, будто видел насквозь. — Завтра первые отборочные, Саша. Нет времени раскачиваться. Ещё раз. И сконцентрируйся, чёрт возьми! Они начали снова, и Саша пыталась, старалась, но ничего не менялось. Она пропускала удары, реагировала слишком медленно, движения были скованными, будто тело принадлежало кому-то другому. С каждой минутой внутри росла паника – что со мной? Почему не получается? Я же готовилась месяцами, тренировалась до изнеможения, а сейчас фехтую как новичок. Что, если это возраст? Что, если тело уже не то, и никакие тренировки не помогут? Что, если я опоздала, и это всё – напрасно? После получаса Гаврилов остановил бой. — Всё. Перерыв. — Голос был резким, недовольным. — Иди, попей воды. Соберись. Через десять минут продолжим, и я хочу видеть другую Покровскую. Саша отошла к скамейкам, сняла маску, и лицо горело. Села, взяла бутылку воды, пила жадно, но напряжение внутри не уходило, только нарастало, сжимало горло, мешало дышать. Руки дрожали, когда она ставила бутылку обратно. Что я наделала? Привезла Киру сюда, отвлеклась, потеряла концентрацию. Гаврилов прав – я не готова. Не справлюсь. И тут она услышала знакомый голос: — Можно мне попробовать? Обернулась резко. Кира стояла у края дорожки в спортивной форме – старых тренировочных штанах и майке сборной, которую она, видимо, взяла из ее вещей. Волосы собраны в высокий хвост, в руках рапира - откуда она вообще у нее -, и на лице было спокойное, решительное выражение. Гаврилов посмотрел на неё удивлённо. — Егорова? Ты откуда взялась? — Не смогла усидеть в номере. — Кира пожала плечами. — Решила посмотреть, как идёт тренировка. Но раз Саша не в форме... может, я помогу? — Ты же травмировалась. — Гаврилов нахмурился. — Нога в порядке? — Более-менее. Для спарринга хватит. Он посмотрел на Сашу, потом на Киру, потом снова на Сашу, и Покровская увидела, как в его глазах промелькнуло понимание. Он всё понял – почему Кира здесь, почему предлагает помочь, почему Саша смотрит на неё так, будто увидела спасение. Гаврилов закатил глаза. — Ладно. Попробуйте. Но аккуратно, Егорова. Не хочу, чтобы ты свалилась здесь у меня под ногами. — Не свалюсь. Кира вышла на дорожку, встала напротив Саши, и когда их взгляды встретились, Покровская почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло. Напряжение, которое сковывало её всё утро, вдруг отпустило, и она смогла дышать полной грудью. Потому что это была Кира. Их дорожка. Их бой. Не соперничество с чужим человеком, а разговор, который они вели с первого дня. Кира надела маску, и Саша сделала то же самое. — Начали. Кира атаковала, и удар был не такой быстрый, как у Алины, но более осмысленный, более знакомый. Саша парировала, и на этот раз попала. Тело откликнулось, мышцы вспомнили, что нужно делать. Контратака – удар прошёл точно. Ещё один – ещё. Они фехтовали, и с каждым ударом Саша чувствовала, как возвращается к себе. Голова прояснялась, реакция работала, движения становились плавными, естественными. Потому что напротив была Кира, и между ними шёл тот самый невидимый разговор, который они вели клинками. Ты нервничаешь, – говорила Кира своей атакой. Знаю, – отвечала Саша парированием. Дыши. Я рядом. Ты справишься. Да. Справлюсь. Гаврилов стоял в стороне, наблюдал, и на лице было странное выражение – смесь удивления и какого-то понимания, от которого Саша стало не по себе. Он видел, что между ними что-то есть, что они фехтуют не как обычные спарринг-партнёры, а как... как что-то другое, чему он не мог дать название, но чувствовал. Когда они закончили, Саша тяжело дышала, но внутри было спокойно. Впервые за это утро – спокойно и уверенно. Кира сняла маску, и на лице была улыбка. — Лучше? — Намного, — выдохнула Саша. Гаврилов подошёл, и Покровская приготовилась к очередному замечанию, но он просто сказал: — Егорова, оставайся. Будешь спарринг-партнёром Саши на эти сборы. — Он посмотрел на Сашу. — С ней ты фехтуешь по-другому. Не знаю почему. Знать не хочу. Но это работает, и мне нужен результат, а не объяснения. Саша кивнула, не доверяя своему голосу, боясь, что если скажет хоть слово, то выдаст слишком многое. Они продолжили тренировку, и всё пошло иначе. Саша попадала, двигалась быстро, чувствовала себя живой, настоящей. А Кира стояла напротив и давала ей то, что было нужно – не просто сопротивление, а опору. Уверенность. Присутствие, которое говорило: я здесь, ты не одна, и мы справимся вместе. И Саша верила. После тренировки они вернулись в номер вдвоём, и Кира хромала чуть – нога давала о себе знать после интенсивной работы, травма всё ещё напоминала о себе. — Ты в порядке? — спросила Саша, когда они поднимались по лестнице. — Да, просто устала. — Кира морщилась на каждой ступеньке. — Но ничего, переживу. В номере Егорова плюхнулась на кровать и застонала. — Господи, как же я отвыкла от нагрузок. Саша села напротив, на своей кровати, и смотрела на неё – на раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы, на то, как Кира лежит, раскинув руки, и дышит часто. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что пришла. — Не за что. — Кира открыла один глаз, посмотрела на неё. — Не могла же я сидеть в номере, пока ты там мучаешься. — Откуда ты знала, что я мучаюсь? — Просто знала. — Кира улыбнулась. — Чувствовала. Они смотрели друг на друга, и воздух снова стал плотным, наполненным тем, что невозможно было высказать словами. — Хочешь погулять? — внезапно спросила Саша, и сама удивилась этому предложению. — По городу. Посмотреть Рио. Кира моргнула, удивлённо приподняв бровь. — А тебе можно? У тебя же режим, график... — К чёрту режим. — Саша встала решительно. — Мне нужно выйти отсюда. Подышать. Увидеть что-то кроме зала и этих четырёх стен. Иначе я сойду с ума. Кира села, и улыбка стала шире. — Тогда пошли. Только дай мне пять минут в душ. Рио встретил их жарой, которая ударила, как физический толчок, когда они вышли из кондиционированного здания. Воздух был плотным, влажным, пах океаном, жареной рыбой, цветами, выхлопными газами и чем-то ещё – тропическим, незнакомым, будоражащим. Саша вдохнула полной грудью и почувствовала, как напряжение последних дней начинает отпускать. Они шли по узким улочкам, мимо кафе с открытыми верандами, где люди пили кофе и говорили на быстром португальском, мимо магазинов с сувенирами, где продавцы зазывали туристов, мимо уличных музыкантов, игравших самбу на гитарах и барабанах. Жизнь текла вокруг них яркая, шумная, и Саша впервые за много дней почувствовала себя просто человеком, а не спортсменкой на задании. Они молчали, просто шли рядом, и плечи иногда касались – случайно, но Саша чувствовала каждое такое прикосновение, и от каждого по коже пробегали мурашки. — Красиво здесь, — сказала Кира, останавливаясь у небольшой площади с фонтаном в центре. — Совсем не похоже на Москву. — Да. Тепло. Солнечно. — Саша подняла лицо к небу, закрыла глаза, чувствуя, как солнце греет кожу. — Хорошо. Они купили мороженое у уличного продавца – Саша взяла манго, Кира кокос, и это была маленькая победа над собой, потому что обычно Покровская считала каждую калорию, не позволяла себе сладкого, жила на строгой диете. Но сейчас ей было плевать. Сейчас она просто хотела есть мороженое на солнце и смотреть, как Кира смеётся. Сели на край фонтана, и мороженое таяло быстро в этой жаре, стекало по пальцам, и Кира рассмеялась, слизывая его с ладони. — Я вся липкая. — Я тоже. Саша смотрела на неё – на смеющееся лицо, глаза, прищуренные от солнца, губы, испачканные белым мороженым, и что-то внутри сжалось от нежности такой острой, что перехватило дыхание. Она хотела, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы они просто сидели здесь, на этом фонтане, в этом жарком городе, ели мороженое и были счастливы. Без соревнований, без страхов, без необходимости прятаться. Когда я в последний раз просто... жила? – подумала Саша, и ответа не было. Потому что она не помнила. Вся её жизнь была тренировками, диетами, режимом, медалями. А это – это было чем-то другим. Чем-то, чего ей не хватало, и она даже не знала об этом. С Костей никогда такого не было. С ним были рестораны со звёздами Мишлен, где она заказывала салат без заправки и воду без газа. Деловые обеды, на которых обсуждались контракты. Правильная еда для спортсменки, правильный режим, правильная жизнь. А это было неправильно. Спонтанно. Глупо. И невероятно. — Саша? — Кира наклонила голову. — Ты куда пропала? — Никуда. — Покровская улыбнулась. — Просто думаю, что мне нравится Рио. — Да? — Кира улыбнулась в ответ. — Мне тоже. Они доели мороженое, вытерли руки салфетками, которые тут же стали липкими, и пошли дальше, углубляясь в лабиринт узких улочек. Саша не знала, куда они идут, и это было странное чувство – не иметь плана, просто бродить, смотреть по сторонам, и никуда не спешить. И тут Кира резко схватила её за руку. — Стой. — Что? — Там. — Егорова кивнула назад. Саша обернулась и увидела группу людей с камерами, которые шли в их сторону. Один из них показывал пальцем, говорил что-то возбуждённо остальным. — Это же Покровская! — донёсся крик. — Александра Покровская из России! Журналисты развернулись к ним, двинулись быстрым шагом, и камеры уже были наведены. — Александра! Пару вопросов! — Вы готовы к Олимпиаде? — Это правда, что вы восстанавливались после серьёзной травмы? — А кто с вами? Это Егорова? Кира Егорова? Вы вместе тренируетесь? Вспышки, микрофоны, голоса, и Саша замерла, потому что внутри поднялась паника. Кира сжала её руку сильнее. — Бежим, — прошептала она. — Что? — Бежим, Саш. Прямо сейчас. И они побежали. Саша не помнила, как приняла решение, просто вдруг ноги понесли её следом за Кирой, которая тянула её за руку, петляя по переулкам. Журналисты кричали что-то вслед, пытались догнать, но Кира знала, куда бежать – свернула в узкий проход между домами, потом ещё один, через маленький дворик, где на верёвках сушилось бельё, и оно хлопало на ветру, как флаги. Остановились только когда оказались в тупике – узкий переулок, стены, обвитые плющом, и тишина. Только далёкий шум города, но журналистов не было слышно. Стояли, тяжело дыша, и Саша вдруг рассмеялась – нервно, облегчённо, от абсурдности ситуации. — Господи. Мы только что сбежали от прессы. — Да. — Кира тоже засмеялась, задыхаясь. — Как в каком-то дурацком фильме. Они смотрели друг на друга, и смех постепенно стих, но дыхание всё ещё было частым, и уже не от бега. Кира стояла близко, очень близко, и Саша видела капельки пота на её лбу, румянец на щеках, как вздымается грудь под майкой, как блестят глаза. — Саша, — тихо сказала Кира, и в голосе было что-то новое. — Да..? Кира не ответила. Просто шагнула вперёд, подняла руки к лицу Саши и поцеловала её. Не осторожно, не спрашивая разрешения – решительно, как она делала всё в жизни. Губы прижались к губам Саши, и весь мир исчез. Остался только жаркий воздух Рио, запах плюща на стенах, вкус её поцелуя, руки на её лице. Саша замерла на секунду от неожиданности, от того, что это происходит здесь, сейчас, в переулке, где их мог увидеть кто угодно. А потом ответила, притянула Киру ближе за талию, и поцелуй стал глубже, медленнее, наполненным чем-то большим, чем просто желание. Они целовались, прижавшись к стене, и Саша чувствовала тепло её тела, бешеный пульс на шее, где её пальцы легли на кожу. Чувствовала, как Кира дрожит – совсем чуть-чуть, но дрожит, и от этого становилось ещё нежнее, ещё бережнее. Когда оторвались друг от друга, обе тяжело дышали, и между ними было всего несколько сантиметров. Кира прислонилась лбом к её лбу. — Извини, — прошептала она. — Не сдержалась. Саша подняла руку, коснулась её губ пальцами, провела большим пальцем по нижней губе, которая была припухшей от поцелуя. Кира закрыла глаза, и Саша увидела, как дрогнули её ресницы, как на них блеснули слёзы. Они стояли так, обнявшись в этом переулке, и Саша закрывала глаза, запоминая каждую деталь – тепло её тела, запах её кожи с нотами соли от пота, звук её дыхания. Это был момент, который она хотела сохранить навсегда, потому что в нём не было страха, сомнений, правил. Был только они две и счастье, простое и чистое. — Нам нужно возвращаться, — наконец сказала Кира, не отстраняясь. — Пока нас не хватились. — Да, — согласилась Саша, но не двигалась. Кира рассмеялась тихо. — Но ты меня не отпускаешь. — Не хочу. — Я тоже не хочу. Они постояли ещё минуту, просто держа друг друга, и Саша думала о том, что завтра начинаются отборочные, что её ждут бои, напряжение, страх провалиться. Но сейчас, в этом моменте, всё это казалось далёким и неважным. Наконец она заставила себя отстраниться. — Пошли. Вышли из переулка, и Кира взяла её за руку. Саша не отдёрнула, не посмотрелась по сторонам в страхе, что кто-то увидит. Просто шла рядом, и их пальцы были переплетены, и это было заявление, и обещание, и вызов всему, что говорило им, что это неправильно. Шли по улицам Рио, держась за руки, и Саша понимала – точка невозврата пройдена. Что бы ни случилось дальше, они уже не смогут вернуться к тому, что было раньше. К профессиональной дистанции, к притворству, что между ними ничего нет. И это было страшно. И правильно. Вечером, когда вернулись в номер, между ними снова повисла неловкость, но другая. Не напряжённая, а мягкая, наполненная чем-то новым. Переоделись, легли на свои кровати, и Саша выключила свет. Темнота, тишина, далёкие звуки музыки где-то в другом крыле здания. — Завтра отборочные, — сказала Саша в темноту. — Да. — Я боюсь. Пауза, потом Кира повернулась на бок. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю. — Голос был уверенным, спокойным. — Ты же Александра Покровская. Ты всегда справляешься. — Не всегда. — Завтра справишься. — Кира протянула руку через расстояние между кроватями. — Обещаю. Кира взяла её руку, сжала, и почувствовала на запястье Саши браслет – тот, что подарила ей в самолёте. Провела пальцами по переплетению двух рапир. — Ты не снимаешь его, — заметила она. — Нет. — Саша сжала её руку в ответ. — Никогда не сниму. Они лежали так, держась за руки в темноте, и Саша думала о завтрашнем дне, о боях, о том, что её ждёт, и страх был, но он уже не парализовал. Потому что Кира будет рядом. На трибунах, или за кулисами, или просто в мыслях – но рядом. И этого было достаточно. Дыхание постепенно выровнялось, и Саша почувствовала, как накатывает сон – тяжёлый, глубокий. В последний момент перед тем, как провалиться в темноту, она прошептала: — Спасибо, что ты здесь. — Всегда, — ответила Кира, и голос был уже сонным. — Я всегда буду здесь. И с этой мыслью, тёплой и успокаивающей, Саша уснула.