Красноглазый и его тень.

Камин в покоях Айвена потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Работы на сегодня были закончены, отчёты подписаны. В воздухе висела редкая, тягучая тишина, нарушаемая только звуками огня. Айвен сидел в кресле, слегка откинув голову, его лицо в полумраке казалось высеченным из усталого мрамора. Ларгон стоял у камина, спиной к теплу, лицом к брату, но его взгляд был прикован к языкам пламени. — Ты в последнее время… на взводе, — сказал наконец Айвен, не открывая глаз. Голос был низким, без упрёка, скорее — констатация факта. — Словно муравейник в твоей голове. Даже Клиппиг это чувствует. Он беспокойнее. Ларгон не вздрогнул. Он ожидал этого вопроса. Ждал его с той же странной смесью страха и предвкушения, с какой смотрит на лезвие, проверяя его остроту. — Просто… мелкие раздражители, — ответил он, голос ровный, но в нём слышалась лёгкая натянутость, словно струна, готовая лопнуть. — Недисциплинированность. Болтовня. Айвен медленно открыл глаза. Алые зрачки в свете огня казались раскалёнными углями. — Болтовня? О чём? — О пустом. Не стоит твоего внимания, Айвушка, — Ларгон слегка повернулся, и тень скрыла его выражение лица. — Я разберусь. В этот момент где-то далеко, за горами и лесами, в соседнем королевстве, юная принцесса, единожды увидевшая портрет капитана Крестоносцев, положила на алтарь своей девичьей тоски очередное письмо, полное пылких и наивных слов. Её гонец уже мчался по дорогам, не подозревая, что его ноша никогда не достигнет адресата. Её судьба уже была предрешена в тот миг, когда её чувства вылились на пергамент. Потому что все письма, все дары, все намёки на внешний интерес к Айвену проходили через единственный фильтр — Ларгона. И он был безжалостен. Шёлковые ленты с гербами чужих домов превращались в пепел в очаге его личной каморки. Запечатанные сургучом конверты вскрывались, читались холодным, оценивающим взглядом и без звука исчезали, как будто их и не было. Подарки — изящные кинжалы, редкие книги — «терялись» по дороге или «случайно» портились. Ничто не должно было коснуться Айвена. Ничто постороннее. — Просто убедись, что это не сказывается на боеготовности, — сказал Айвен, снова закрывая глаза, принимая объяснение. Он доверял Ларгону. Тот был его правой рукой, его щитом, его тишиной. Если Ларгон говорит, что это «мелочи» — значит, так и есть. — Не скажется, — тихо ответил Ларгон. Его взгляд упал на сложенные в углу карты. Под одной из них, в тайнике, лежала пачка перехваченных писем. Завтра они станут топливом для того же камина. — Я всё контролирую. И он контролировал. Не только письма. Он контролировал пространство вокруг Айвена с параноидальной тщательностью. Ни одна женщина, кроме проверенных, нейтральных и профессиональных (как сестра-целительница, чей взгляд был устремлён на болезни, а не на людей), не могла приблизиться к капитану ближе, чем на десять метров. Ларгон всегда оказывался между ними — физическим барьером, холодным взглядом, безмолвным присутствием, которое говорило громче любого окрика: «Дальше — нельзя». Для Айвена всё было как обычно. Его мир состоял из долга, силы, вечной внутренней борьбы с мечом и… Ларгона. Ларгон был константой, как восход солнца. Его слегка повышенная раздражительность казалась Айвену чем-то вроде погодной аномалии — неприятной, но временной. Он не видел бушующего за ней урагана ревности. Не видел костров из чужих чувств, которые его брат разжигал в своей душе. — Хорошо, — просто сказал Айвен, и в этом слове было полное принятие. Он поверил. Потому что верил всегда. — Отдохни, — сказал Ларгон, и его голос смягчился, став тем бархатным, интимным тоном, который он использовал только наедине. — Я побуду тут. Айвен кивнул, позволив редкому покою окутать себя. А Ларгон остался стоять у камина, охраняя его сон. Его лицо, освещённое пламенем, было спокойно. Но в глазах, отражавших прыгающие огоньки, горела холодная, неугасимая решимость. Ни одна «сука», как мысленно называл он всех возможных соперниц, не коснётся его. Никогда. Мир мог присылать ему хоть сотни принцесс. Все они сгорят в огне его тихой, всепоглощающей злости, даже не успев стать воспоминанием. И пока Айвен спал, Ларгон был его стражем, его тюремщиком и его самым верным, самым страшным поклонником. И этот разговор по душам лишь укрепил в нём уверенность: он делает всё правильно. Он защищает своё. Единственное, что имеет значение.