Красноглазый и его тень.

Это одно из старейших и самых непререкаемых правил, вытекающих из самого ритуала: те, кто был возложен на алтарь, кто разделил чашу с божественной кровью, — братья. Не по названию, а по самой сути бытия. Их связь признана священной и не подлежащей обычным мирским ограничениям. Поэтому для других «алтарных братьев», Крестоносцев поздних призывов, в поведении Айвена и Ларгона нет ничего предосудительного. Они видят не странную одержимость, а высшую форму братства, к которой, возможно, стоит стремиться. Входя без стука? Да. Это их право. Двери капитана для Ларгона — условность. Он может войти в любой час дня и ночи, и это воспринимается не как нарушение личных границ, а как естественное течение их общего существования. Он приносит донесения, когда Айвен спит, поправляет одеяло, пополняет очаг, стоит в дверях, наблюдая за его сном. И Айвен не просыпается от таких визитов — его подсознание, видимо, распознаёт эту присутствие как безопасное, как часть своего ландшафта. Для остальных братьев это — норма. «Первенцы же, — рассуждают они в своих кельях. — Они с самого начала вдвоём. Их связь должна быть самой прочной. Вот и не разлей вода». Они видят в этом не эмоциональную зависимость, а сверхъестественную синхронность, дарованную самой силой алтаря. Если Ларгон знает, что нужно Айвену, прежде чем тот попросит — значит, так и должно быть у идеальных братьев. Если Ларгон может нарушить личное пространство капитана — значит, у них его попросту нет. И это правильно. Они — единый организм в двух телах. Их считают фактически родившимися в один день. Разница в неделю для Крестоносцев, чьё настоящее рождение произошло на камне под клинком, — ничто. Они — два первых плода одного ритуала. Два первых семени, упавших в одну почву. Их связь кажется им изначальной, предначертанной, и все её проявления — лишь следствие этой изначальности. Поэтому, когда Ларгон заплетает Айвену волосы, это не вызывает удивления. «Брат заботится о брате, — думают они. — У капитана голова занята войной, а заместитель следит, чтобы мелочи не отвлекали». Когда Ларгон сжигает письма от чужеземных принцесс, это не выглядит ревностью. «Заместитель ограждает капитана от ненужных мирских связей, которые могут ослабить его дух. Он берёт на себя тяготение быта». Даже та тихая, всепоглощающая интенсивность взгляда Ларгона трактуется в выгодном ключе. «Так и должно быть, — уверены они. — Полное сосредоточение на своём брате. Ничто не должно ускользнуть от его внимания, если это касается безопасности или благополучия первого из них». Они не видят болезни. Они видят идеал. Это делает позицию Ларгона ещё прочнее. Его действия получают негласное одобрение всей «семьи» алтарных братьев. Они — его естественная алиби. Любое его вмешательство, любой его поступок, каким бы крайним он ни был, может быть оправдан этой самой священной связью. Айвен, со своей стороны, вырос в этой парадигме. Для него Ларгон — не просто брат. Он — продолжение его собственного существования, взятое в отдельное тело. Его присутствие — как собственное дыхание: необходимое, незамечаемое, пока не пропадёт. Раздражение Ларгона? Это как временный перебой в дыхании — неприятно, но пройдёт. Всё вернётся в норму. В норму их мира, где они — двое против всего остального, и это правильно, и так было всегда. Таким образом, самая опасная аномалия Ордена надёжно упакована в самую почётную и неприкосновенную из его доктрин: нерушимое братство Первенцев. И пока все смотрят на них и видят лишь воплощение этой доктрины, Ларгон может продолжать строить свою личную тюрьму из любви, кирпичик за кирпичиком, на глазах у всех, не вызывая ни у кого ни малейшей тревоги.