Красноглазый и его тень.

Оказалось, что против машины Церкви, запущенной в движение её же собственным параноидальным решением о «рассредоточении», Ларгон был бессилен. Его тихий саботаж, намёки на неэффективность разделения, даже осторожные попытки найти поддержку среди других «братьев» — всё разбилось о железную волу архимандритов. Они боялись концентрации силы, боялись зарождения культа личности внутри Ордена, боялись всего, что не могли до конца контролировать. И двое Первенцев в их нездоровой, сросшейся близости были для них самым ярким таким символом. Их разделили. Приказ пришёл запечатанным и зашифрованным. Ларгону не сообщили, куда отправляют Айвена. Это была часть плана — минимизировать возможность контакта. Возможно, даже для самого капитана пункт назначения был известен лишь приблизительно, на карте без названий. Безопасность. Изоляция. Отъезд Айвена был стремительным и беззвучным. Никаких прощаний. Однажды утром его келья была пуста, а на плацу не было знакомой тёмной фигуры во главе строя. Для Ларгона это был день, когда мир лишился солнца. Не стало оси, центра тяжести. Он продолжал дышать, двигаться, выполнять приказы по своему новому, далёкому назначению, но делал это как автомат. Внутри была только ледяная, звенящая пустота и неумолчный голод, обращённый в никуда. Он путешествовал. Его путь лежал в пограничные марки, заселённые дикими племенами и тварями из древних лесов. Церковь бросила его в самое пекло, сочтя, возможно, его странную «тишину» полезной для переговоров или его холодную ярость — эффективной для зачистки. Он шёл, сражался, выживал. И однажды, в полуразрушенной кузнице на краю цивилизации, которая когда-то обслуживала странствующих рыцарей-чародеев, он нашёл его. Клинок. Он лежал среди ржавого лома, но даже под слоем пыли и копоти от него исходил слабый, знакомый намёк. Ларгон вынул его, и его сердце, казалось, на мгновение замерло. Клинок был длинным, тонким, почти изящным. Сталь была не серой, а тёмной, с едва уловимым фиолетовым отливом, точно впитавшим в себя цвет сумерек. А вдоль голомени, чуть ниже острия, проступали призрачные, вытравленные в самой структуре металла руны. Они не светились, как у Айвена, но их форма… их форма была поразительно похожа на те символы, что тот выводил в воздухе той ночью у реки. Это был не «Алфавит Бога», но его эхо. Его отражение в стали. Мастер, отдавший клинок за гроши, пробормотал что-то о «парных клинках, выкованных из одного слитка звёздного железа для братьев-близнецов, служивших тут век назад». Второго клинка не было. Он был утерян, уничтожен или… находился где-то ещё. Ларгон не колеблясь отдал за него всё, что имел при себе. Он очистил клинок, нашёл для него простые, но прочные ножны и прикрепил к поясу. Это было не просто оружие. Это был суррогат. Напоминание. Частица той же странной, древней силы, что жила в Айвене. Фиолетовый отсвет на лезвии напоминал ему о свете под тканью на лбу брата. Холодная сталь в руке была слабой заменой того ощущения завершённости, что он испытывал, просто находясь рядом. Он стал мечником. Не таким, как Айвен — не фехтовальщиком, пишущим Алфавит в воздухе. Он стал тенью с фиолетовым лезвием. Его стиль изменился — стал более агрессивным, отчаянным, будто он пытался в каждой схватке выместить ту ярость и тоску, что копились внутри. Клинок пел в его руке, и этот звук был похож на забытую молитву. Иногда ему казалось, что руны на лезвии теплеют, когда он думает об Айвене. Он не знал, где его брат. Не знал, жив ли он. Но теперь у него было это эхо. Этот парный клинок, лишённый своей пары. Он сжимал его рукоять по ночам, глядя в чуждое небо, и клялся. Клялся, что найдёт его. Что сожжёт всю эту безумную систему «рассредоточения» дотла, если понадобится. Что никогда больше не позволит никому разлучить их. Фиолетовый клинок был не просто оружием. Он был обетом. И голод внутри Ларгона, подпитываемый разлукой и этим странным суррогатом, превращался из тоски в нечто иное — в холодную, непоколебимую решимость. Он прошёл стадию отчаяния. Теперь начиналась стадия поиска. И мести всем, кто встанет на его пути.