Красноглазый и его тень.

И он нашёл. Деревня Посика оказалась кучкой убогих хижин на краю болотистой равнины, у подножия синих, задымлённых гор Эльха. Но на её окраине, у самого края леса, стоял не дом, а скорее укреплённая усадьба — двухэтажное строение из тёмного дерева и камня, с толстой дверью и узкими, как бойницы, окнами. Рядом шумела река, через которую был перекинут шаткий мост. Ларгон остановился на другом берегу. Сердце билось так, что готово было вырваться из груди. Он видел фигуру на крыльце. Высокую, знакомую до каждой молекулы, даже на таком расстоянии. Он отстранил Кейла жестом, велев ждать, и шагнул на мост. Доски под ногами скрипели, но звук терялся в грохоте воды внизу. Он шёл, не сводя глаз с той фигуры. Айвен стоял, прислонившись к косяку, наблюдая за лесом. Его чёрные волосы были аккуратно заплетены в тугую, практичную косу — явно его собственной работы. На лбу, вместо открытого сияющего креста, была повязана широкая бандана из простой, но прочной ткани красного цвета. Она скрывала его самый явный знак отличия, делая его просто ещё одним суровым пограничником. Но для Ларгона эта бандана была как крик — она скрывала свет, но подчёркивала усталость, тени под глазами, напряжение в челюсти. Айвен повернул голову. Его алые глаза встретились с взглядом Ларгона. Ни удивления, ни радости. Было что-то другое — глубокое, бездонное узнавание, смешанное с усталым облегчением. Он кивнул, едва заметно. И этого было достаточно. Ларгон забыл всё. Приличия, дисциплину, присутствие оруженосца на другом берегу, саму пропасть под мостом. Он бросился вперёд, последние метры преодолел почти бегом и, не останавливаясь, вплотную подошёл к Айвену. Он не сказал ни слова. Руки сами поднялись, вцепились в плечи брата, будто проверяя, не мираж ли это. И прежде чем разум успел вмешаться, прежде чем страх отвержения мог возникнуть, он наклонился и поцеловал его. Это был не братский поцелуй. Это был голодный, отчаянный, годами копившийся выплеск всей его боли, тоски, одержимости и любви. Поцелуй, который был и обетом, и клеймом, и возвращением домой. Айвен… не оттолкнул. Он замер на мгновение, будто поражённый. Но затем — о, чудо! — его губы ответили. Сначала неуверенно, почти машинально, а потом с той же самой, глубокой, уставшей необходимостью. Его руки поднялись и сомкнулись на спине Ларгона, не притягивая, но и не отпуская. Это было принятие. Это было «ты нашёл меня». Это было «я тоже скучал». Они стояли так, у дверей дома на краю света, над ревом реки, скрытые от чужих глаз стеной леса и сумерками. На другом берегу Кейл замер, его челюсть отвисла. Он никогда не видел капитана Крестоносцев. Он видел лишь сурового мужчину с завязанным лбом. Но то, что он увидел дальше, выбило у него почву из-под ног. Его командор, ледяной и непостижимый Ларгон, бросается в объятия этому незнакомцу и… целует его. А тот… отвечает. И в этой сцене было столько интимности, столько права, что Кейл почувствовал себя не просто свидетелем, а вором, подглядывающим в замочную скважину за чем-то священным и страшным. Ларгон наконец-то нашёл то, ради чего жил. И теперь он не отпустит. Никогда. Мост под ним мог рухнуть, река — выйти из берегов, сама Церковь могла явиться во всём своём гневе. Это не имело значения. Его мир сузился до этого крыльца, до этого дома, до этого человека в его объятиях. Айвен медленно оторвался, его алые глаза были туманны, дыхание сбито. Он не сказал ничего. Просто провёл рукой по щеке Ларгона, смахнув несуществующую пыль или, может быть, проверяя реальность. Потом кивнул к двери. — Войди, — произнёс он хрипло, и это были первые слова, которые Ларгон услышал от него не через воду, а вживую, за все эти месяцы ада. И Ларгон вошёл. В свой единственный дом. Оставив снаружи ошеломлённого оруженосца, ревущую реку и весь остальной мир, который теперь снова стал тем, чем и должен был быть — ничем.