Красноглазый и его тень.

С того утра на реке Элрик перестал быть прежним. Тихий, исполнительный рыцарь, гордящийся своей «искрой» и преданный новому Ордену, теперь носил в себе трещину. Он видел то, чего не должен был. Видел богов без их грозных масок. И этот образ — мокрые волосы, тихий смех, толчок в воду — въелся в его сознание, как парадокс, который он не мог разрешить. Это проявилось странно. Теперь, когда в разговоре упоминали Айвена или Ларгона, у Элрика перехватывало дыхание. Язык будто немел, а потом начинал спотыкаться о собственный ком в горле. На совете у костра, сержант спрашивал: — Паёк для отряда Капитана Веллера проверили? — П-п-п… провел-лерил, — выдавливал Элрик, краснея до корней волос, и спешно отворачивался. Или в кузнице, кузнец ворчал: — Говорят, Заместитель свой фиолетовый клинок точить не даёт никому. Сам колдует над ним. — Л-л-ларг… он… с-с-своим… — Элрик не мог договорить, махал рукой и убегал, словно имя обладало физической силой, которая душила его. Для других это стало поводом для тихих шуток. «Элрик, слыхал, Красноглазый идёт!» — подшучивали над ним, и он бледнел и убегал. Но в его глазах был не просто испуг. Была травма от столкновения с чем-то, что не укладывалось в картину мира. Он боялся не их гнева. Он боялся их самих. Их двойственной природы: небожителей, способных на минутную человеческую слабость. Эта слабость казалась ему страшнее любого проявления силы. Потому что её нельзя было предсказать. Нельзя было понять. --- А они, предмет его нового ужаса, жили своей жизнью в самом сердце лагеря. И если та сцена у реки была всплеском почти что детской непосредственности, то в обычные часы их близость принимала иные, более привычные формы. В походной палатке-капитанстве, за тем же столом с картами, они сидели вместе. Айвен, как обычно, был погружён в планирование. Ларгон сидел рядом, не на своём отдельном стуле, а на широком подлокотнике кресла Айвена, одной ногой подогнув под себя. Он не мешал. Он просто был. Его рука лежала на плече Айвена, большой палец медленно, ритмично водил по коже у основания шеи. Иногда он наклонялся и касался губами виска брата — не страстно, как вчера, а легко, почти невесомо, как бы проверяя его присутствие. Айвен при этом не отвлекался. Он мог кивнуть или слегка наклонить голову навстречу этому прикосновению, но его внимание оставалось прикованным к пергаменту. Иногда Ларгон брал его свободную руку и просто держал, переплетая пальцы, изучая линии на ладони, будто читая в них судьбу, которую они сами себе написали. Айвен позволял это, продолжая другой рукой делать пометки. Они ластились. Тихо, постоянно, почти незаметно для постороннего глаза, но с той же неуклонностью, с какой река течёт в океан. Это не была страсть вчерашней ночи. Это была потребность. Фоновая, непрекращающаяся проверка связи, подтверждение того, что они снова вместе. Что их мир, состоящий только из них двоих, цел. Для Элрика, если бы он увидел эту сцену, она, возможно, была бы даже более пугающей, чем игра в воде. Потому что в ней не было ничего случайного. Была абсолютная, тихая нормальность. Привычка. Как дышать. И осознание, что эти два существа, одно — олицетворение воли и силы, другое — инстинкта и тени, существуют в таком сращении постоянно, стало бы для него окончательным приговором. Он бы понял, что боится не отдельных поступков. Он боится самой сути их бытия. Их нерушимого, патологического единства, перед которым весь остальной мир — включая его, Элрика, с его заиканием и страхами — был просто декорацией. А они сидели в своём круге света от масляной лампы, капитан и его тень, и ласкали друг друга тихими, постоянными прикосновениями, строя планы по сожжению остатков старого мира и не замечая, как один из кирпичиков в стене этого нового мира — простой рыцарь на башне — уже дал трещину от одного лишь мимолётного взгляда на их странную, всепоглощающую любовь.