Красноглазый и его тень.

Вечерами, когда основные работы заканчивались, а патрули расходились, «алтарные братья» — те самые девятнадцать (а теперь уже меньше, после стычек и переходов) — часто собирались у отдельного костра на отшибе лагеря. Это был их круг, их пространство, где можно было говорить без оглядки на «искровых» оруженосцев или простых солдат. И главной темой, вокруг которой вились все разговоры, были Они. Первенцы. Айвен и Ларгон. У костра сидел Леон, тот самый с шрамом через грудь, и чинил наруч. Он вёл повествование, а другие внимали, попивая грубый чай из походных кружек. — …так вот, говорят, когда их впервые на алтарь положили, — Леон говорил негромко, но его голос был слышен над треском поленьев, — кровь в чашах закипела. Не просто текла. А бурлила, будто в ней жила молния. И у Первенца — у Айвена — крест на лбу засветился сразу, ещё до того, как рану затянули. Ни у кого так не было. Ни до, ни после. — А у Заместителя? — спросила сестра Мириэль, подбрасывая в огонь щепку. — У Ларгона… — Леон задумался. — Говорят, свет был, но другой. Не такой ярый. Как… отражение в воде. Но когда их рядом поставили, свет будто уравнялся. Один стал чуть тусклее, другой — чуть ярче. Будто они одну силу на двоих разделили с самого начала. — Я слышал иначе, — вставил свой голос Кэлен, самый молодой из «братьев», с нервными движениями. — Мне старый лекарь в цитадели, перед тем как с ума сойти, бормотал, что Ларгону… ему крови влили больше. Но она «не прижилась» как надо. Будто его природа её отторгала. И только когда его поставили рядом с Айвеном, та сила успокоилась и нашла… ну, точку опоры. — Точку опоры в Капитане? — фыркнул кто-то. — Нет, — тихо сказала Мириэль. — Не точку опоры. Смысл. Ему дали силу, но не дали цели. А Айвен… Айвен и был целью. С самого начала. Наступило короткое молчание. Эта мысль была слишком откровенной, слишком близкой к той правде, которую все чувствовали, но не решались озвучить. — Помните, как они на тренировочном дворе? — перебил тишину другой брат, Ренар, мастер-арбалетчик. — Капитан отрабатывал «Алфавит» на манекенах. А Заместитель стоял в стороне. Не смотрел на него. Смотрел за ним. На всех нас. И если кто-то взгляд слишком долго задерживал или шептаться начинал… он просто поворачивал голову. И всё. Больше ничего не нужно было. — Он и сейчас так делает, — кивнул Леон. — Только теперь он не просто смотрит. Он… он как будто меряет. Кто полезен, а кто — балласт. И если балласт… Он не договорил. Все понимали. История с «синесимвольным» еретиком и с тем, как голова того превратилась в кровавую кашу, уже стала частью их собственного фольклора. — А они… они ведь и спали в одной келье, да? — осторожно спросил Кэлен. — Ещё в цитадели? — Не в одной. В смежных, — поправила Мириэль. — Но дверь между ними никогда не закрывалась. Даже формально её убрали через год. Говорят, Заместитель не мог заснуть, если не слышал дыхания Капитана. А у Капитана… у него сны были плохие. От того меча. И только присутствие Ларгона их унимало. — Вот и сейчас, — сказал Ренар, указывая подбородком в сторону затемнённой капитаньей палатки. — Свет там уже час как погас. Но они не спят. Просто… тихо. Все невольно посмотрели в ту сторону. Палатка была всего в сотне шагов, но казалась отдельным, живым существом, от которого исходила почти осязаемая аура приватности и силы. — Что будем делать, если… — начал Кэлен и замолчал. — Если что? — пристально посмотрел на него Леон. — Если… Церковь, та, что осталась, или этот «Синий Раскол»… если они нажмут по-настоящему? Если придётся выбирать сторону окончательно? Леон отложил наруч и вытер руки о штаны. — Мы уже выбрали, щенок. Мы здесь. У их костра. — Он кивнул на пламя перед ними, но все поняли, что он имеет в виду не это. — Они — первые. В них — самая чистая сила алтаря. Они — мера. И они… они двое. Не один. А двое. И в этом, возможно, и есть вся суть. Может, ритуал и не должен был создавать одиноких богов. Может, он должен был создавать пары. А мы все… — он обвёл взглядом собравшихся, — мы просто неудачные копии. Одиночки. Поэтому и тянемся к ним. Как к оригиналу. Тишина снова опустилась на круг, на этот раз тяжёлая и полная понимания. Они были не просто солдатами под командованием сильнейших. Они были учениками у ног своей собственной, искажённой мифологии. И каждое их слово, каждая история у этого костра были кирпичиками в стене нового культа. Культа двух Падших Ангелов, чья любовь была страшнее и непонятнее любой магии, и чья тень теперь укрывала их всех — и от внешних врагов, и от вопросов о том, правильно ли они поступили, променяв одну Церковь на другую, куда более личную и куда более требовательную.