Красноглазый и его тень.

У костра «алтарных братьев» правда и вымысел сплетались так тесно, что уже не имело значения, где заканчивалось одно и начиналось другое. Рассказы о Первенцах стали валютой, средством утверждения своего статуса в иерархии этого нового, рождающегося культа. И, как и в любом зарождающемся культе, здесь было место не только благоговейным воспоминаниям, но и откровенной лжи. Леон, как старший и самый авторитетный, обычно старался придерживаться фактов, которые видел сам. Но даже он порой позволял себе «уточнения». — …и тогда Капитан, — вёл он рассказ о якобы засведетельственном эпизоде из ранних лет, — не став даже смотреть на нападавших, просто провёл рукой по воздуху. И не просто знаки Алфавита — целую фразу вывел. «Прекратите». И все шестеро упали замертво. Сердца остановились. Тишина. На самом деле Леон видел, как Айвен быстро и эффективно нейтрализовал троих бандитов с помощью меча и физической силы, а «Алфавит» использовал лишь для блокирования одной стрелы. Но «шестеро мёртвых от одного слова» звучало куда эпичнее. И все вокруг костра, широко раскрыв глаза, кивали, впитывая этот образ Айвена-небожителя, карающего мыслью. Но настоящими мастерами мифотворчества были другие. Кэлен, самый молодой и неуверенный, компенсировал это фантазиями. Он никогда близко не подходил к Ларгону в цитадели, но теперь с упоением рассказывал: — А я однажды ночью, когда дежурил у архивов, видел Заместителя. Он стоял в лунном свете во дворе, абсолютно неподвижный. И от него… исходила тьма. Не тень, а именно что живая, густая тьма, которая струилась по камням, как вода. И в этой тьме мелькали… лица. Будто души тех, кого он устранил. Он их с собой носит. В реальности Кэлен видел, как Ларгон молча стоял под луной, вероятно, ожидая Айвена или просто наслаждаясь тишиной. Но «тьма с душами» делала рассказ захватывающим, а самого Кэлена — причастным к великой тайне. Сестра Мириэль, обычно сдержанная, тоже порой поддавалась искушению: — Вы знаете, почему их нельзя разлучать? — она понижала голос до конспирологического шёпота. — Потому что их сила — это единый контур. Я читала в одном тайном свитке (которого никогда не существовало), что если они на расстоянии больше ста лиг, их кровь начинает… киснуть. Тускнеть. Капитан слабеет, а Заместитель впадает в ярость. Именно поэтому Церковь их и разделила — чтобы ослабить. Это была чистая вода ложь, придуманная на ходу, чтобы дать псевдо-логическое объяснение их болезненной связи. Но братья вокруг костра слушали, затаив дыхание, и кивали: да, это объясняет их ярость после разлуки, их неистовое воссоединение. Ложь, облечённая в форму тайного знания, становилась удобной правдой. Даже Ренар, казалось бы, трезвый прагматик, однажды вставил: — А их клинки… вы же видели у Заместителя тот фиолетовый? Говорят, он из того же металла, что и алтарь. И если клинки Айвена и Ларгона коснутся друг друга, они запоют. Песню тех, чья кровь их омыла. На самом деле Ренар понятия не имел, из чего сделан клинок Ларгона. Но поэтичный образ «поющих клинков» пришёлся по вкусу всем и быстро пошёл в народ. Они врали не со зла. Они врали, потому что нуждались в этих мифах. Им, бросившим старый мир и примкнувшим к двум изгоям, требовалось верить, что они последовали не просто за сильными воинами, а за сверхсуществами, чья судьба предначертана, чья сила имеет мистическое объяснение, а чья связь — высший смысл. Их собственные жизни, полные боли от алтаря и пустоты после падения Церкви, обретали значение только в свете этой грандиозной саги о Первенцах. И чем невероятнее была ложь, тем охотнее в неё верили. Потому что правда — что они следуют за двумя глубоко травмированными, патологически зависимыми друг от друга людьми невероятной силы — была слишком страшной и слишком обыденной. А красивая, страшная ложь делала их частью чего-то большего. Частью легенды. И так, у походного костра, из смеси реальных воспоминаний, слухов и откровенных фантазий ковалась новая священная история. История, в которой Айвен и Ларгон были уже не людьми, а архетипами. И их настоящие, сложные, опасные чувства тонули в этом море вымысла, становясь просто ещё одним элементом мифа о Вечной Паре, Чёрном и Белом ангелах, вставших во главе тех, кто больше не хотел служить лживому богу, а предпочёл служить легенде.