Красноглазый и его тень.

Среди «искровых» оруженосцев и алтарных братьев была одна особая фигура — девушка-лекарь по имени Лира. Её значимость проистекала не из силы или боевых заслуг, а из наследства. Её бабушка, та самая пожилая (а некогда молодая) целительница сестра Хелена, была одним из немногих людей в старой цитадели, кому Ларгон позволял приближаться к Айвену без того леденящего, оценивающего взгляда. Она готовила те самые отвары от головной боли, знала дозы, умела своими старческими, уверенными руками снять напряжение, когда даже Ларгону это не удавалось. Она видела их в моменты слабости и никогда — ни словом, ни взглядом — не выдала их тайн. За это она получила негласный статус «доверенного лица». Лира унаследовала это положение поневоле. Когда старуха Хелена умерла в первые месяцы после падения Церкви (от старости, а не насилия, что в те времена было редкой удачей), за ней, единственной внучкой, уже присматривали. Её взяли в формирующийся Орден Веллеров не за выдающиеся медицинские таланты, а как реликвию, как живое напоминание о той, кому доверяли. Как связующую нить с прошлым, которое, несмотря на всё, всё ещё имело значение. И была одна странная деталь, о которой шептались и которая добавляла Лире ореола таинственности. Её бабушка, якобы, говорила на смертном одре: «Они с того дня — с того, когда ниндзя пришёл, — ни капли не изменились. Не постарели. Время на них не действует.» Говорила ли старуха это на самом деле или это была бредовая фантазия умирающего сознания — никто не знал. Но слух пополз. И теперь некоторые с суеверным трепетом поглядывали на Айвена и Ларгона, ища в их чертах подтверждение вечной юности. Проблема Лиры была в её характере. В отличие от мудрой и молчаливой бабушки, Лира была болтушкой. Не злонамеренной, нет. Просто её язык опережал мысли, а врождённая потребность делиться впечатлениями брала верх над осторожностью. Она была лекарем так себе — умела наложить повязку, приготовить простой отвар по бабушкиным рецептам, но глубины знаний не имела. Зато она была незаменимым источником непроверенных слухов и полуправды. Именно она, с глазами, круглыми от возбуждения, прошептала одной из «сестёр»-крестоносцев после того, как её впервые позвали в палатку к Айвену (просто чтобы передать запас успокоительных трав): — Ой, ты не представляешь! Они там… они сидят так близко! Капитан пишет, а Заместитель… он ему волосы за ушко заправляет! Просто так! И Капитан даже не дергается! И… и на столе два кубка стоят, но один явно не пили! И… Её остановил ледяной взгляд сестры, но семя было брошено. Теперь все знали, что в палатке царит «домашняя» атмосфера. Она же, помимо своей воли, подтвердила слух про «нестарение», пробормотав как-то в лазарете, перевязывая рану: — Бабушка говорила, у них кожа… как у двадцатилетних. Ни морщинки. Хотя им уже… кто ж знает, сколько. Может, сила алтаря так… консервирует. — И тут же спохватилась, зажала рот ладонью, но было поздно. Ларгон, со своей параноидальной чуткостью, быстро раскусил её сущность. Его доверие к ней было крайне ограниченным и основывалось лишь на памяти о бабушке. Он позволял ей подходить, но его синие глаза не отпускали её ни на секунду, будто сканируя каждое слово, готовое сорваться с её языка. Для Лиры эти визиты были смесью величайшей чести и леденящего душу ужаса. Она была слабым звеном. Живой хроникой, но с ненадёжным переплётом. И все в лагере это понимали. Её ценили не за умение лечить, а за её происхождение и за её же неспособность молчать, которая, как ни парадоксально, делала её своеобразным барометром. По тому, о чём она болтала, можно было судить, какие слухи циркулируют в низах, и вовремя их пресекать. Таким образом, внучка старой целительницы стала ещё одним кирпичиком в мифе о Веллерах. Непреднамеренным летописцем, чья болтливость лишь подпитывала легенды, а чья наследственная связь с ними добавляла слоя таинственности. И все ждали, не проболтается ли она однажды о чём-то таком, что заставит тень с фиолетовым клинком окончательно решить, что некоторые нити, связывающие с прошлым, пора обрезать.