Красноглазый и его тень.

Однажды, когда основные дела были улажены, а лагерь погрузился в полуденную сонную лень, они вышли. Без церемоний, без охраны. Просто Айвен и Ларгон. Капитан (как его все называли за глаза) прошёл перед этим по периметру, отдал тихие приказы, проверил дозоры. Он сделал это так бесшумно и эффективно, что многие даже не заметили его присутствия. Это было его умение — быть центром притяжения, когда нужно, и растворяться в фоне, когда того требовала ситуация. И теперь они гуляли. Не по лагерю, где на них бы смотрели сотни глаз, а чуть в сторону, к опушке леса, что подступала к лагерю с севера. Здесь было тихо, только шелест листьев под лёгким ветром и далёкие голоса с тренировочного плаца. Ларгон шёл рядом, не позади. Его взгляд, обычно сканирующий пространство на угрозы, был сегодня расфокусированным, мягким. Он всегда всё видел. Заметил, как двое молодых «искровых» у коновязи, завидя их, резко оборвали разговор и застыли по стойке «смирно». Уловил, как из-за угла кузницы мелькнул испуганный взгляд того самого рыцаря Элрика, который сразу же юркнул обратно. Слышал обрывки разговоров из открытого окна казармы, где кто-то сказал «…Красноглазый…», и голос тут же оборвался. Он всё видел. Но сегодня, пока об Айвене не говорили плохо, пока в этих взглядах и шёпотах не было злобы или открытой угрозы — он пропускал это мимо. Как дождь по вощёному плащу. Его паранойя, его гипер-бдительность была приглушена. Потому что сейчас он был не Заместителем, не Тенью. Он был с Айвеном. На прогулке. И это было редкое, почти невозможное состояние покоя. Айвен шёл молча, его алые глаза были полуприкрыты, лицо обращено к слабому солнцу, пробивавшемуся сквозь облака. Он дышал глубоко, будто пытаясь вдохнуть в себя не воздух, а саму тишину. Его плечи, обычно напряжённые, были слегка опущены. Ларгон позволил себе просто смотреть на него. Не сканировать на предмет ран или усталости, а просто любоваться. Линией скулы, изгибом губ, как свет играл в чёрных, заплетённых в простую косу волосах. Его рука сама потянулась и коснулась тыльной стороной пальцев тыльной стороны руки Айвена, висевшей вдоль тела. Легко, мимолётно. Айвен не отдернул руку. Наоборот, его мизинец слегка зацепился за палец Ларгона. Это было их «держаться за руки» — неуловимое, скрытое от посторонних глаз, но от этого ещё более настоящее. Они дошли до старого поваленного бурей дерева на опушке и сели. Не близко, но и не далеко. Так, чтобы чувствовать тепло друг друга. Ларгон прислонился спиной к грубой коре, Айвен сидел прямо, глядя вдаль, на долину, расстилающуюся ниже. — Тише стало, — произнёс наконец Айвен, и его голос прозвучал глухо, будто он долго его не использовал. — В лагере? — уточнил Ларгон, хотя знал ответ. — Всюду. Ларгон кивнул. Он понимал. Это была тишина не мира, а передышки. Затишье перед бурей, которую они сами приближали своими планами. Но сейчас, в этот миг, она принадлежала им. Он снова посмотрел на Айвена и увидел то, что редко видел — абсолютное, пустое спокойствие. Ни боли от меча, ни тяжести решений, ни напряжения от необходимости быть символом. Просто существование. И Ларгон почувствовал то, что мог чувствовать только в такие редкие мгновения — не голод, не жажду обладания, а… благодарность. Благодарность за то, что он здесь. Что они оба здесь. Что, несмотря на алтарь, на Церковь, на кровь и войну, у них есть этот поваленный дуб, это слабое солнце и эта хрупкая, украденная у судьбы тишина. Он не сказал ничего. Просто закрыл глаза, впитал в себя звук ветра, тепло солнца на лице и безмолвное, мощное присутствие человека рядом, ради которого он сжёг бы весь мир и сам стал бы тенью, лишь бы защитить этот миг покоя. А лагерь внизу жил своей жизнью, полной страхов и слухов, даже не подозревая, что их боги, их Красноглазый и его Тень, в этот момент были просто двумя уставшими мужчинами, сидящими на старом дереве и молча делящимися редким, бесценным миром.