Красноглазый и его тень.

Тишина прогулки была взорвана не громом, а тишиной иного рода. Воздух сгустился, потяжелел, наполнился запахом сырой земли и озоном, как перед грозой, которой не бывало. Лес вокруг них вдруг погрузился в молочно-белый, непроглядный туман. Он накатил за секунды, отрезав вид на лагерь, на деревья, на всё, что было дальше вытянутой руки. Ларгон мгновенно напрягся, его расфокусированный взгляд заточился до лезвия бритвы. Он шагнул туда, где только что был Айвен, его рука инстинктивно потянулась, чтобы коснуться его плеча, ощутить твёрдость плаща, подтвердить присутствие. Но его пальцы прошли сквозь пустоту. Айвена не было. Там, где он должен был стоять, была только влажная, холодная пелена тумана. Ларгон почувствовал, как земля уходит из-под ног не физически, а внутренне. Паника, черная и липкая, рванулась из глубины. Разделение. Снова. И тогда он услышал голос. Голос Айвена. Прямо перед собой, в гуще тумана. — Ларгон… здесь… ко мне… — голос звучал верно, но в нём была странная, чужая нота тревоги, граничащая с дезориентацией. И самое главное — Ларгон чувствовал его. Его присутствие, его запах — холодный металл, старая кожа, горькие травы. Всё было на месте. Всё, кроме… кроме той самой неуловимой нити, что связывала их на уровне, глубже чувств. Она была, но будто приглушена, затянута этой же белой мглой. Разум кричал, что это ловушка. Но тело, его всё существо, жаждавшее подтверждения, рванулось на голос. Он сделал шаг вперёд, рука снова потянулась в пустоту, где должен был быть Айвен. И в этот миг, с правой стороны, там, где по логике никого не могло быть, коснулась его запястья рука. Пальцы, знакомые до каждой мозоли, до изгиба каждой фаланги, сомкнулись вокруг его кожи с такой силой, что кости хрустнули от боли. Это было не просто касание. Это был якорь. Приказ остановиться. Признак. Настоящий Айвен. Прежде чем Ларгон успел что-либо понять, Айвен, не выпуская его запястья, резким движением свободной руки вывел в воздухе перед собой знак. Не сложную фразу Алфавита Бога, а простой, яростный крест. Золотистый свет, обычно скрытый, рванулся наружу, прорезав туман как раскалённый нож масло. И из белой мглы, прямо перед тем местом, куда шагнул Ларгон, раздался душераздирающий крик. Нечеловеческий, полный боли и ярости, звук, от которого кровь стыла в жилах. Настоящий Айвен не издал ни звука. Он лишь сильнее сжал руку Ларгона, переводя боль из предупреждения в утверждение реальности. Туман под золотым свечением креста дрогнул и стал медленно, нехотя, отступать. И в прорези света они увидели Её. Тварь. Бесформенный, перетекающий сгусток теней и бледной плоти, с парой слишком больших, пустых глазниц. По её центру, от лба до низа, зияла ровная, дымящаяся линия разреза — след от айвенова знака. Казалось, она была мертва. Но тогда случилось неожиданное. Отрезанная часть — левая половина её тела — не упала. Она вздрогнула, отделилась и… исчезла, растворившись в отступающем тумане. А в основной, «живой» части твари разрез стремительно затянулся бледной, мерцающей плёнкой. Одно движение — и тварь, теперь целая, но будто меньшего размера, рванула прочь. Не вперёд, на них, а вглубь леса, с неестественной, змеиной быстротой, растворяясь в стволах деревьев и остатках тумана. Ларгон рванулся было в погоню, инстинкт уничтожения угрозы пересилил всё. Но рука Айвена, всё ещё сжимающая его запястье, стала железным капканом. — Нет, — одно слово, выдавленное сквозь зубы. Разделиться — значит дать ей шанс. Она уже доказала, что умеет обманывать чувства, разделять. Вдвоём они были сильнее. Врозь — уязвимы. Ларгон замер, дрожа от адреналина и невыплеснутой ярости. Туман почти рассеялся, открывая знакомую опушку. От твари не осталось и следа, кроме выжженного золотым светом пятна на земле и того самого, всё ещё звучащего в ушах, крика. Айвен наконец разжал пальцы. На запястье Ларгона остались багровые, чёткие отпечатки. Он повернулся к брату. В его алых глазах не было упрёка. Была холодная, расчётливая ярость и… тень той же самой, животной тревоги, что только что сковала Ларгона. Они обдались ею. Эта тварь была не просто монстром. Она была орудием. И кто-то — Церковь, Раскол или что-то третье — начал действовать. И их первой мишенью стала не сила Айвена, а самая уязвимая точка в их броне: их связь друг с другом. Они стояли среди возвращающегося к нормальности леса, но мир вокруг уже не был прежним. В нём появился новый игрок, способный бить именно туда, куда больнее всего. И их тихая прогулка закончилась тем, с чего всё началось много лет назад: осознанием, что против них ополчился весь мир, и что выжить они смогут, только будучи вместе. Без единой щели между ними.