Красноглазый и его тень.

Слухи об «особом» внимании Заместителя к девице Элис быстро стали общим достоянием. Они обсуждались уже не с похабным смехом, а с суеверным любопытством и лёгкой дрожью. У коновязи, пока чистили сбрую: — Выдали, как Заместитель-то наш на неё смотрит? — На кого он так? — Да на эту, что вечно заливает о любви к Капитану. Элис, вроде. — Ох… Видал. Будто ледян глыбой на неё давит. И ничего не говорит. Просто смотрит. А у неё потом спина вся мокрая от пота, будто в лесу волка встретила. — Смешно, аж за ней наблюдать. Жалко, конечно, дуру. Не понимает, куда полезла. Эта «жалость» была новой нотой. Раньше Элис была предметом вожделенных фантазий. Теперь, с появлением в уравнении Ларгона и его леденящего взгляда, она стала жертвой в их глазах. Невинной, возможно, но обречённой. Наблюдать за её попытками стало странным спортом — одновременно пугающим и затягивающим. --- А потом Элис совершила роковую ошибку. Вдохновлённая, видимо, солдатскими намёками и собственной глупой отвагой, она решилась на отчаянный шаг. Вечером, когда лагерь затихал, она увидела, как Айвен один (как ей показалось) направляется в свою палатку. Сердце её заколотилось. Взяв кувшин с вином (украденный из кухни под предлогом «для раненых»), она сделала глубокий вдох и пошла к покоям капитана. Она не постучала. В её романтичных, наивных представлениях это был бы жест слабости. Она просто отодвинула тяжёлый полог и шагнула внутрь. И обнаружила. Айвен сидел за столом, склонившись над картой, его лицо было освещено дрожащим светом масляной лампы. Он был без плаща, в простой тёмной рубахе, и казался в этот момент не грозным капитаном, а усталым, сосредоточенным человеком. Это лишь усилило её восторг. А в двух шагах от него, чуть в тени, спиной к стене, стоял Ларгон. Не двигаясь. Не дыша, казалось. Его синие глаза, обычно скользящие по пространству, были прикованы к Айвену с той самой болезненной, поглощающей концентрацией. Он был настолько слит с полумраком, что Элис заметила его не сразу. Когда она вошла, Айвен даже не поднял головы. Его внимание было поглощено работой. А вот Ларгон… его голова повернулась медленно, точно смазанный механизм. Его взгляд перешёл с Айвена на неё. И это был уже не просто холодный взгляд. Это был убийственный взгляд. В нём не было ни злости, ни ярости. Была абсолютная, безразличная прозрачность, как у глубокого льда, под которым видна бездна. В этом взгляде читался приговор, уже вынесенный и подписанный: «Ты — здесь. Ты — лишняя. Ты — ошибка». Элис замерла, кувшин дрогнул в её руках. Вся её смелость, все её фантазии разбились об эту ледяную стену молчаливого присутствия. Ларгон не крикнул. Не двинулся с места. Он просто заговорил. Его голос был тихим, ровным, лишённым всякой интонации, как скрип ветки по камню. — Выход. — Одно слово. Потом, после паузы, достаточной, чтобы она успела прочувствовать весь ужас своего положения, он добавил: — Личные покои капитана. Вторжение без вызова. Нарушение устава лагеря пункт седьмой. Завтра — к коменданту для наказания. Он не повысил голос. Но каждое слово падало, как камень. Он даже не спросил, что она тут делает. Её присутствие, её намерения были настолько ничтожны и очевидны, что не заслуживали вопроса. Айвен наконец поднял голову. Его алые глаза скользнули по Элис без интереса, затем перешли на Ларгона. Он увидел его выражение и всё понял. Он ничего не сказал. Просто кивнул Ларгону, давая понять, что ситуация в его руках, и снова опустил взгляд на карту. Для него этот инцидент был не более чем досадной помехой, которую его Заместитель уже устраняет. Элис, белая как полотно, отступила, споткнулась о порог и выбежала прочь, чуть не уронив кувшин. Её романтичный порыв закончился ледяным душем реальности, воплощённой в лице безмолвной, всевидящей Тени. Ларгон проводил её взглядом до полога, потом снова обратил свой взор на Айвена, как будто ничего не произошло. Но в лагере на следующее утро все уже знали. Историю передавали шёпотом, с новыми, пугающими подробностями: «Он даже не шелохнулся! Стоял как статуя! А взгляд… Мать Создателя, такой взгляд…» И «жалость» к Элис сменилась на благоговейный ужас перед Заместителем. Он не просто ревновал. Он охранял. С такой абсолютной, безжалостной эффективностью, что сама мысль подойти к Капитану без крайней нужды теперь казалась безумием. А Ларгон, вынеся свой безмолвный приговор, удовлетворился. Моль получила предупреждение. Следующий шаг будет последним. И всякий в лагере теперь это понимал. Границы были очерчены с ледяной ясностью: Капитан принадлежал Заместителю. И точка.