Красноглазый и его тень.

Если слух о взгляде Ларгона был шёпотом, то история о том, что произошло после, разнеслась по лагерю с силой урагана. И источником была сама Элис. Вернее, её состояние. Она не просто выбежала из палатки. Она выбежала в истерике. Её лицо было залито слезами, тело тряслось от беззвучных рыданий, а в глазах стоял такой животный, непритворный ужас, что даже самые чёрствые солдаты замолкали, завидев её. Она не давала интервью. Она не собирала вокруг себя подруг, чтобы подробно расписать унижение. Она просто плакала. Бесконечно, тихо, сидя в дальнем углу лазарета, куда её отвёл сердобольный (и слегка трусливый) санитар. Эти слёзы были красноречивее любых слов. И этого было достаточно. Солдатская молва, этот великий мифотворец, принялась за работу. В столовой, над мисками с похлёбкой: — Видал её? Вся трясётся. Глаза, как у загнанного зайца. Говорят, когда она выскочила, у неё даже голоса не было, чтобы крикнуть. Просто шёпот: «Он… он…» — А что он-то? Не ударил же? — Кто его знает! Может, и не надо бить. Говорят, у него такие глаза, что можно с ума сойти. И голос… тихий, а будто из-под земли. — Девку до слёз довёл… Высокопоставленный-то, молодой… Ну, как молодой. А кто их разберёт, сколько им лет. Но всё же… мужчина. И девушку. Не по-рыцарски как-то. — Какие тут рыцари! Ты забыл, кто они? Они не люди! Один — Красноглазый, другой — его Тень. У тени, брат, нет понятия о «рыцарстве». У неё есть понятие о «своём» и «чужом». А эта дура полезла к «своему». В курилке, в облаках едкого дыма: — Жалко её, конечно. Девчонка глупая, влюбилась в икону. Но… вот этот испуг. Это не от выговора. Это от чего-то… глубже. Будто она увидела не человека, а пустоту. И эта пустота на неё посмотрела. — Мой напарник говорит, она бормотала что-то про «мёртвые глаза». Будто у него за глазами никого нет. Ни злобы, ни радости. Ничего. — Вот это и страшно. Злой начальник — это понятно. А этот… он как стихия. Холодная, безличная. Нарушил периметр — получи последствия. А то, что ты при этом девушка и плачешь… для стихии это не аргумент. Среди немногочисленных женщин лагеря (прачек, кухарок): — Бедняжка… Совсем ребёнок ещё. И в кого влюбилась-то! В каменную глыбу! Да тот Заместитель его… он же ревнует, как цепной пёс. Все видят. — Ревнует — это ещё мягко сказано. Он, по-моему, вообще никого, кроме Капитана, за людей не считает. Мы все для него — воздух. А эта полезла в его воздух со своим глупым вином. — И что теперь с ней будет? Стыдоба на всю округу. И наказание ещё будет от коменданта за «вторжение». — Думаю, наказание — это меньшее из её проблем. Главное, чтобы Заместитель решил, что она больше не представляет интереса. А то… — многозначительное молчание. Слёзы Элис стали мощнейшим катализатором. Они гуманизировали её (бедная, напуганная девушка) и одновременно демонизировали Ларгона. Теперь он был не просто ревнивой тенью. Он был существом, способным довести девушку до истерики одним взглядом и парой слов. Это добавляло новый, неприятный оттенок к его образу. Раньше его боялись как эффективного и безжалостного воина. Теперь его начали бояться как нечто бесчеловечное. Фраза «высокопоставленный молодой человек (ну или не совсем человек) довёл девушку до слёз» стала крылатой. В ней смешались страх, осуждение и то самое, смутное понимание, что они имеют дело с чем-то, к чему обычные человеческие мерки неприменимы. Ларгон, разумеется, знал об этих слухах. Он их чувствовал в воздухе — новую волну страха, смешанную с брезгливым осуждением. И его это… устраивало. Слёзы Элис были побочным эффектом, но они работали на его цель. Теперь никто даже не заикнётся о том, чтобы подойти к Айвену с какими-то личными мотивами. Страх — отличный сдерживаный. И если для его поддержания требуется репутация бесчувственного монстра, пускай. Ему всё равно, что о нём думают «чужие». Важно лишь то, что Айвен думает. А Айвен, судя по его молчаливому согласию в той палатке, думал, что Ларгон поступил правильно. Таким образом, истерика одной глупой девушки стала ещё одним камнем в стене, отделявшей двух Первенцев от всего остального мира. Стене из страха, непонимания и ледяного, безразличного к чужой боли обладания.