Красноглазый и его тень.

Человеческое сознание не терпит пустоты, особенно когда сталкивается с чем-то необъяснимым. Если нельзя понять природу связи Айвена и Ларгона, её нужно объяснить. И лагерная мифология, уже породившая столько легенд, выдала на-гора новую, поразительную версию. Слух нёсся по казармам, как чума: — Знаешь, почему он такой? Почему ни на кого, кроме Капитана, не смотрит? Потому что их прокляли! Ещё на алтаре! Первому — Айвену — дали всю силу, весь свет, но отняли интерес к любви вообще. Ко всякой. Чтобы ничто земное не отвлекало от служения. А второму — Ларгону — дали задачу защищать его от этой самой любви. От любого, кто попытается к нему с ней подступиться. Вот он и защищает. Не потому что ревнует сам, а потому что вынужден. Проклятье такое. Эта версия была гениальна в своей простоте. Она снимала с Ларгона вину за его «бесчеловечность». Он был не злобным собственником, а жертвой обстоятельств, исполняющим тяжёлую миссию. А Айвен оказывался не холодным, а обречённым на одиночество (что добавляло ему трагического ореола). Это объясняло всё: их неразлучность, яростное отторжение Ларгоном любой потенциальной угрозы в лице женщин (или мужчин), их кажущуюся «внеполовость». Они были не парой, а системой безопасности, собранной по воле жестоких богов. Идея прижилась мгновенно. Она была удобна для всех. Для простых солдат — она делала Заместителя чуть менее пугающим (он же не по своей воле монстр!). Для «алтарных братьев» — давала мистическое обоснование тому, что они и так чувствовали. Даже для Ларгона, если бы он узнал, в этой версии была своя прелесть: она скрывала его настоящую, всепоглощающую и запретную любовь под маской долга и проклятия. --- А тем временем, за тысячу миль от этого лагеря, в землях, куда лишь изредка доходили обрывки слухов о «Красноглазом капитане и его Тени», родился совершенно иной миф. Там, где новости приходили искажёнными и обрывочными, историю пересказали на свой лад. Услышав о неразлучной паре могучих воинов, о том, что один — грозный лидер, а другой — его безжалостный защитник, чьё имя звучало как «Ларгон», местные сказители, с их любовью к романтическим тропам, совершили маленькую, но знаковую подмену. Они решили, что «Ларгон» — это женское имя. Или что-то очень на него похожее. Так родилась легенда о Капитане Айвене и его верной Заместительнице Элизе. В этой версии Элиза была не тенью, а прекрасной и свирепой воительницей, чья преданность капитану граничила с любовью (или была ею). Она защищала его не потому что проклята, а из страсти и долга. Их связь трактовалась как высшая форма рыцарской романтики — платонической, трагической и прекрасной. Элиза в этих сказаниях была грозной, но в её образе была и женская хитрость, и верность, достойная баллад. Этот миф был полной противоположностью лагерным слухам о проклятии. Там — патология и долг. Здесь — романтика и добровольная жертва. Там — Ларгон-чудовище. Здесь — Элиза-героиня. Ирония была в том, что ни одна из версий не была правдой. Но обе они, как кривые зеркала, отражали какие-то грани реальности: нерушимую связь, готовность на всё ради другого, и абсолютное, пугающее посторонних слияние. А сами объекты этих мифов, Айвен и Ларгон, даже не подозревали, что где-то далеко их история превратилась в красивую сказку о капитане и его даме-рыцаре. Они жили в своей реальности — из крови, силы, тишины и той самой, невысказанной, не укладывающейся ни в «проклятье», ни в «романс» любви, которая была для них и воздухом, и цепями, и единственным смыслом во всём этом хаосе мира.