Красноглазый и его тень.

Романтика между ними — это не цветы и стихи. Это физика. Закон тяготения, где Айвен — незыблемый центр, а Ларгон — спутник на предельно низкой, нестабильной орбите, который без постоянного притяжения рискует сорваться в пустоту. И когда по каким-то причинам притяжение ослабевает (занятость Айвена, срочные дела, необходимость быть на людях в роли строгого капитана), Ларгон начинает испытывать голод. Это не каприз. Это физиологическая потребность, острая, как ломка. Его тело, его нервная система требуют подтверждения связи. Без тактильного контакта, без взгляда, который видит только его, без малейшего знака принадлежности, внутри него начинает нарастать тревога, холодная и липкая. Он становится прилипчивым до навязчивости. В такие дни он — тень, которая не просто следует, а наступает на пятки. Он стоит так близко за спиной Айвена на совете, что их плащи соприкасаются. Его рука то и дело находит предлог коснуться его — поправить прядь, смахнуть невидимую пылинку, передать предмет так, чтобы их пальцы встретились. Он ловит его взгляд и держит, не отпуская, пока Айвен не отведёт глаза первым или не ответит едва заметным кивком. Айвен терпит это. Он понимает. Это часть их симбиоза — его «тишина» требует подпитки. Но бывают моменты, когда даже его безграничное терпение истощается. Когда нужно сосредоточиться на карте вражеских перемещений, а Ларгон, сидя на полу у его ног, постоянно меняет позу, его плечо прижимается к его колену, его дыхание слишком громко, его присутствие из успокаивающего становится удушающим. И тогда, в один из таких вечеров в палатке, когда Ларгон в который раз провёл пальцами по его рукаву, пока он пытался расшифровать донесение, Айвен отложил перо. Он не оттолкнул. Он просто повернулся на своём стуле, взял Ларгона за подбородок и поцеловал. Не в шею, не в висок. В губы. Твёрдо, быстро, почти деловито. Это был не страстный поцелуй влюблённых. Это был шлюз, открытый для сброса давления. Приказ «успокойся». Жетон, выданный на время. Для Ларгона этого было недостаточно. Его голод был ненасытен, и один поцелуй лишь на мгновение обманывал его, как глоток воды в пустыне. Но это была милость. Явное, недвусмысленное доказательство того, что он замечен, что его потребности признаны, пусть и утолены по минимуму. Он замер, его глаза широко раскрылись, в них мелькнула вспышка чего-то дикого, благодарного и всё ещё голодного. Он потянулся было за вторым, но Айвен уже отвернулся, снова погружаясь в бумаги. Граница была обозначена: «Ты получил своё. Теперь дай работать». Ларгон отполз на своё обычное место на полу, прижался лбом к колену Айвена. Его дыхание постепенно выравнивалось. Голод утих, перейдя в тлеющее, терпеливое ожидание. Временно. Всегда временно. --- А пока они были заняты своей сложной, интимной механикой голода и утоления, Церковь (точнее, то, что от неё осталось — ядро архимандритов и примкнувший к ним «Синий Раскол») не дремала. Разведка Веллеров принесла тревожные вести. Они замышляли нечто очень плохое. Не очередной набег туманной твари или вербовку наёмников. Слухи, доходившие через шпионов и перебежчиков, говорили о ритуале. Огромном, требующем жертв и древней силы. Цель его была туманна, но контекст не оставлял сомнений: это было направлено против них. Против Первенцев. Одни говорили о «Возвращении Даров» — ритуале, призванном отозвать обратно божественную кровь, влитую в них на алтаре, оставив от них лишь выжженные оболочки. Другие шептали о «Призыве Судии» — создании или пробуждении существа, специально предназначенного для охоты на таких, как они, на «осквернённых» алтарём. Тактика менялась. От попыток разделить и ослабить Церковь перешла к планам полного уничтожения. Они поняли, что Веллеры — не просто мятежники. Они — альтернатива, живое доказательство ущербности и греха самой Церкви. И чтобы выжить, Церкви нужно было стереть это доказаведение с лица земли. Любой ценой. Но Айвен и Ларгон пока об этом лишь догадывались. Их мир по-прежнему вращался вокруг карт, приказов и их личного, вечного танца — голода, милости, поцелуя как валюты и тишины как конечной цели. Гроза сгущалась на горизонте, но в центре их палатки по-прежнему царила своя, малая погода — из вздохов, прикосновений и временного утоления вечного голода.