Красноглазый и его тень.

Совещание в палатке капитана. За столом — Айвен, Леон, Мириэль, два старших сержанта из «искровых». Обсуждают логистику следующего марша. Воздух наполнен серьёзностью, цифрами, картами. И Ларгон. Он не сидит за столом. Он стоит, как обычно, чуть позади и левее Айвена. Но сегодня он — не просто статуя. Он — живое воплощение неловкости. Его нервозность видна невооружённым глазом. Он не может стоять спокойно. Его вес постоянно переносится с одной ноги на другую, почти незаметное покачивание. Его пальцы теребят край его собственного плаща, то сжимают, то разжимают. Его взгляд, обычно скользящий по пространству или прикованный к Айвену, сегодня мечется. Он смотрит на затылок Айвена, потом отводит глаза в угол, потом на стол, потом снова на Айвена — и этот цикл повторяется раз в двадцать секунд. Иногда, когда Айвен наклоняется над картой, Ларгон делает микродвижение вперёд, как будто хочет прикоснуться к его плечу, но останавливается в последний момент. Его рука поднимается на сантиметр и замирает. Он смотрит на эту руку, будто удивляясь её непослушанию, и опускает. Когда Айвен что-то говорит, Ларгон слегка наклоняет голову, его губы шевелятся, повторяя слова беззвучно, будто пытаясь через это эхо установить связь. Это ломка. Публичная, мучительная, на виду у всех. И все это видят. Леон, докладывая о состоянии повозок, несколько раз сбивается, его взгляд невольно скользит по дергающемуся силуэту Заместителя. Мириэль, делая пометки, стискивает перо так, что костяшки белеют. Сержанты переглядываются краешком глаза, их лица выражают смесь недоумения и смущения. После совещания, у выхода из палатки: Леон и Мириэль отходят в сторону, делая вид, что обсуждают детали. — Ты видел? — тихо спрашивает Леон. — Видела. Как будто его током бьёт. — Это из-за того… после того, как та девка… может, он переживает? — Не думаю. Это… похоже на то, как бывает у детей, когда родитель занят, а им нужно внимание. Только в тысячу раз интенсивнее. — Внимания? Ему что, ласка нужна? Погладить по голове? — в голосе Леона звучит не насмешка, а растерянность. — Не ласка… а подтверждение. Что он на месте. Что он нужен. Просто… взгляд. Прикосновение. Что-то. — Мириэль вздыхает. — Для нас это странно. Для них, видимо, это вопрос… равновесия. В казарме «искровых», вечером: — Говорят, на совете Заместитель чуть не приклеился к Капитану. Весь извертелся, как уж на сковороде. — Не «чуть не». Говорят, он реально руку протягивал, а потом отдернул. Жутковато. — Да ну, страшилки. Просто нервничает. План большой, ответственность. — Какая ответственность? Он же не стратегией занимается. Он… он как собака, которую хозяин надолго одну оставил. Скучает. — Ты сравниваешь Заместителя с собакой? Да он тебя одним мизинцем… — А что? По поведению — так и есть. Только собака виляет хвостом и скулит, а он… извивается внутри и молчит. И от этого ещё жутче. Общее мнение, которое кристаллизуется (никем не озвучиваемое, но витающее в воздухе): Заместитель, при всей своей смертоносности, в чём-то очень уязвим. И его уязвимость прямо и целиком завязана на Капитане. Когда Капитан поглощён чем-то другим, эта связь как бы ослабевает, и Ларгон начинает «глючить». Это не слабость в обычном смысле. Это — симптом их странной связи. Как если бы у одного из сиамских близнецов началась лихорадка, когда другого увозили на процедуру. И видя это, рыцари и офицеры испытывают сложную гамму чувств: растерянность (как реагировать?), лёгкое брезгливое смущение (так вести себя высокопоставленному лицу…) и… как ни странно, снисхождение. Потому что в этой детской, почти животной потребности в подтверждении присутствия Айвена есть что-то, что делает Ларгона чуть более понятным. Не человеком, но существом с понятным, хоть и искажённым, механизмом. Они принимают это как часть «как обычно». Слегка странную, иногда неловкую, но неотъемлемую часть пейзажа. Как погоду. Иногда солнце (Айвен) светит ровно, и тень (Ларгон) спокойна. Иногда солнце за тучами дел, и тень начинает метаться. Ничего не поделаешь. Просто надо переждать, стараясь не попадаться на пути у этой мечущейся, голодной тени, пока Капитан не найдёт секунду, чтобы кинуть ей кость внимания — взглядом, словом, тем самым кратким поцелуем, о котором они, конечно, не знают, но чьи успокаивающие последствия наблюдают впоследствии. Так, через публичные проявления его личной «ломки», образ Ларгона в глазах его людей дополняется новой, жутковато-жалкой чертой: он не только их защитник-демон. Он ещё и вечный, голодный ребёнок при своём солнце, и его благополучие напрямую зависит от капризов светила. И это знание делает их преданность чуть более человечной, а его — чуть менее пугающим, но от этого общая картина их союза становится лишь более сюрреалистичной и трагичной.