Красноглазый и его тень.

После публичной ломки наступает расплата. Или награда. Смотря с чьей точки зрения. Для Ларгона — это определённо награда. Совещание заканчивается. Айвен отдаёт последние приказания, его голос ровен и холоден. Но когда все расходятся, и тяжёлый полог палатки падает, заслоняя внутреннее пространство от внешнего мира, маска спадает. Он поворачивается к Ларгону, и в его алых глазах нет уже ни усталости от совета, ни раздражения. Есть только знание и решимость. Он не говорит. Он просто протягивает руку. Ларгон, ещё секунду назад бывший воплощением нервной неустойчивости, замирает, как дикий зверь, почуявший не опасность, а долгожданную команду. Он делает шаг вперёд. Айвен берёт его за запястье (нежно, но неотступно) и затягивает глубже в палатку, в зону за ширмой, где стоят их койки и личные вещи. В личные покои. И там начинается то, что не для детских ушей. Да и для взрослых описание было бы слишком откровенным, слишком плотью и одержимостью. Это не любовь в романтическом смысле. Это — утоление. Айвен, наконец, даёт то, чего так отчаянно требовало тело и душа Ларгона. Он целует его долго и страстно, но страсть эта лишена нежности. Это страсть хищника, утверждающего своё право на добычу, или, возможно, добычи, наконец-то получающей то, без чего она не может жить. Руки Айвена срывают с Ларгона всё лишнее — плащ, оружие, верхнюю одежду — с грубой, эффективной быстротой. Что происходит дальше — неуловимо для посторонних. И не только из-за стыдливости летописца. Потому что вокруг их палатки существует барьер. Не магический щит в прямом смысле, но нечто похожее. Айвен, используя Алфавит Бога на самом тонком, почти инстинктивном уровне, создаёт вокруг их пространства зону глушилки. Искажения звука, сгущения тишины. Ни один шпион, ни один случайно задержавшийся солдат, ни одно любопытное ухо не услышит ни стона, ни шёпота, ни скрипа кровати. Это не только защита от подслушивания. Это защита их интимности. Последний бастион, куда не проникают ни слухи, ни страхи, ни долг. Только они. Только голод и его утоление. Только плоть, пот, и та самая, невыносимая для внешнего мира близость, в которой стираются все границы. А потом, через час или два, барьер рассеивается так же незаметно, как и возник. И утром Ларгон выходит из палатки как огурчик. Нет и намёка на вчерашнюю нервозность. Его осанка безупречна, взгляд ясен и холоден, движения плавны и точны. Он снова Заместитель. Тень, получившая порцию света и теперь готовая с удвоенной энергией выполнять свою функцию. Слухи, конечно, ходят. Но они упираются в стену невозможности. — Говорят, вчера после совета… ну, вы поняли. Свет в палатке долго горел. — И что? Могли карты смотреть. — Карты так не смотрят. Я мимо шёл — тишина мёртвая. Даже шагов не слышно. Будто там пусто. — Может, и пусто. Может, они куда ушли? — Куда, в ночь? Не смеши. Нет, там что-то было. Только… не для наших ушей. И не для наших глаз. Все понимают, что происходит нечто за закрытыми дверями. Но никто ничего никогда не услышит. Никто не сможет подтвердить или опровергнуть. Эта часть их жизни навсегда останется тайной, окутанной барьером из молчания и искажённого воздуха. Они могут строить догадки, фантазировать, но истина — та странная, болезненная, интенсивная истина их союза — останется запертой в той палатке, вместе с двумя существами, которые умеют не только разрушать миры, но и создавать абсолютно приватные вселенные для двоих, куда нет доступа никому. И так, цикл за циклом: публичная ломка — тихое затягивание за полог — незримое, неслышимое утоление — и утреннее перерождение тени в её полной, ледяной мощи. Ещё один день в их вечной, странной войне за выживание и за право быть друг с другом именно так, как они того хотят, не оглядываясь ни на чьи законы, кроме своих собственных.