Красноглазый и его тень.

Да, Филза был королём. Имел погибшую жену-смертную, умершую от болезни, и двух сыновей: одного с зелёными глазами и коричневыми волосами, другого — с золотистыми волосами и голубыми глазами матери. Исчезновение его из жизни Техноблейда не было бегством от опасности. Это был уход. Молчаливый, жестокий разрыв. Техноблейд, Бог Крови, привыкший к тому, что мир вращается вокруг его ярости и его меча, однажды очнулся от яростного монолога и понял, что говорит в пустоту. Филзы не было. Не было уже несколько часов. Тишина, наступившая после этого осознания, была громче любого крика. Их связь, та самая линия любви между богами, что пульсировала веками, — треснула. Вернее, её оборвали с другой стороны. Техноблейд нашёл его позже, в другом королевстве, уже королём. Филза скрыл крылья, принял облик человека обычного роста. Они встретились в кабинете Филзы. Воздух был густым от невысказанного. Диалог был трудным, как рубка мечом по камню: — Ты ушёл, — голос Техноблейда был низким, лишённым привычной ярости. Это было хуже. Это была рана. — У меня была… другая жизнь. Обязанности, — Филза не смотрел на него, его пальцы водили по резному краю стола. — «Обязанности». Смертная женщина. Дети. — Техноблейд выдохнул слово «дети» с таким презрением, будто это было ругательство. — Ты променял вечность на… на это? — Она дала мне то, чего ты не мог! — Филза резко поднял голову, его зелёные глаза вспыхнули. — Нормальность! Тишину! Не вечную бурю, не кровь, не эту… эту всепоглощающую тебя! — Я дал тебе всё! — рёв Техноблейда сотряс стёкла в окнах. — Силу! Бессмертие! Себя! А она? Она умерла. Оставила тебя с этими… полукровками. — Не смей так о них говорить! — Филза вскочил. — Они мои сыновья! И да, она умерла. Но она выбрала меня тогда, зная, что время её ограничено! А ты… ты просто принял меня как данность! Как часть своего пейзажа! Тишина повисла снова, тяжёлая, как свинец. Они смотрели друг на друга через пропасть лет, обид и невысказанной боли. И в этом взгляде, сквозь ярость и предательство, узнали. Узнали ту же страсть, тот же голод, те же незабываемые ночи (действительно, не для детских ушей), что навсегда выжгли память друг о друге в плоти и душе. Зелёные глаза Филзы, которые он передал одному из сыновей. Его золотистые волосы, доставшиеся другому. Даже в этих детях Техноблейд с яростью видел свои черты, искажённые и смешанные с чужой, смертной кровью, и это сводило его с ума. И тогда, не выдержав этой тишины, этого взгляда, Техноблейд перешёл через стол. Не чтобы ударить. Он схватил Филзу за лицо, притянул к себе и поцеловал. Не как тогда, на поляне. Это был поцелуй-битва. Поцелуй-наказание. Поцелуй-напоминание. В нём была вся ярость брошенного бога, вся тоска, вся невозможность забыть. Филза сопротивлялся секунду, потом его тело вспомнило. Вспомнило жар тех ночей, силу этих рук, вкус этой одержимости. Его сопротивление рухнуло. Он ответил на поцелуй с той же отчаянной силой, что и Техноблейд. И это было только начало. Поцелуй перерос в нечто большее. Стол, заваленный королевскими указами, стал свидетелем их воссоединения — грубого, яростного, лишённого всякой нежности. Это было не возобновление любви. Это было насильственное восстановление связи. Техноблейд, словно кузнец, раскалённым молотом своей воли и плоти заново ковал разорванную нить, сплавляя её в единое целое так крепко, что разорвать уже было невозможно. Он не просил. Он брал. Наполнял пустоту, оставленную годами разлуки, собой, своей яростью, своим possessiveness. Филза, сломленный, позволил. Потому что в этой ярости он чувствовал ту самую «всепоглощающую» силу, которую когда-то назвал недостатком, но без которой его жизнь стала пресной, пустой королевской обязанностью. Его сыновья были его плотью, его долгом. Но Техноблейд… Техноблейд был его душой, вырванной и изуродованной, но живой. Их связь была разорвана Филзой. Но Техноблейд завязал её обратно. Не узелком, а сварным швом. Кривым, уродливым, болезненным, но неразрывным. И теперь, даже представляясь детям как «старый друг», Филза знал, что это ложь. Они были не друзьями. Они были двумя половинками одного божественного кошмара, который насильно сшили обратно, и шрам от этого сшивания болел вечностью, но был единственным, что не давало им обоим рассыпаться в прах. Так две пары бессмертных — одна, только вступающая в силу своей связи (Айвен и Ларгон), и другая, со шрамами от её разрыва и насильственного восстановления (Техноблейд и Филза) — существовали в одном мире, отражая друг друга, как тёмное зеркало. Одни видели в других своё возможное будущее. Другие, глядя на молодых, вспоминали свою собственную, давно утраченную невинность в этой вечной, уродливой, прекрасной любви.