Красноглазый и его тень.

Филза хотел свободы. Он думал, что королевские покои, долг, семья — это свобода от всепоглощающего шторма, которым был Техноблейд. Он хотел снова почувствовать себя птицей в небе, как в древние времена, до их встречи. Но оказалось, что эта «свобода» была жестче клетки. Клетка Техноблейда была сделана из ярости, бессмертной силы и собственничества, но в ней его берегли, ухаживали, любили с той же интенсивностью, с какой и заключали в оковы. Королевская же жизнь оказалась холодной монетой расчёта, долга и одиночества в браке по необходимости. Жена была добра, но смертна и чужая по духу. Сыновья — его кровь, но и напоминание о его бегстве. А теперь… теперь он просыпался в той самой постели, что делил с женой, но рядом было знакомое тепло. Не женское. Мужское, твердое, неистовое. И утро начиналось не с церемонных речей, а с поцелуя в губы. Глубокого, спросонья, полного той самой древней, неистребимой любви в красных глазах, что смотрели на него без тени упрёка за прошедшие годы, только с бесконечным «ты здесь, наконец». Филза вставал, одевался, подходил к окну, глядя на сад, где резвились его сыновья. И почти сразу за его спиной возникало другое тепло. Руки Техноблейда обхватывали его сзади, сильные, неотступные, прижимая спину Филзы к своей груди. Это был не захват. Это было утверждение присутствия. «Я здесь. Ты мой. Смотри на свой сад, но помни, в чьих ты руках». А в саду мальчишки шептались. Они не были глупы. Старший, с зелёными глазами отца, прищуривался, глядя на окно спальни, где силуэты двоих сливались в один. — Он снова там, — тихо говорил младшему. — Этот… розоволосый. — Он друг отца? — спрашивал младший, с голубыми глазами. — Друг? — старший фыркал. — Ты видел, как они вчера в зале смотрели друг на друга? Как… как будто никто больше не существует. Это не дружба. — А что? — Не знаю. Но отец… он теперь другой. Более… живой. Или более уставший. Странно. Их детские, но острые умы улавливали перемену. Их отец, всегда сдержанный, погружённый в заботы короля, теперь иногда замирал с отстранённым взглядом и лёгкой, странной улыбкой. А потом появлялся Он — и отец словно оживал и затуманивался одновременно. Шёпоты служанок в коридорах: — Видала, как Он на него смотрит? Будто съесть хочет. И не в плохом смысле… ну, или не только. — А Король… он не отталкивает. И вчера, после ужина, Они ушли вместе. И дверь в покои Короля закрылась… и до утра не открывалась. — Говорят, этот розоволосый — древний воин. Бог, некоторые шепчут. Что он здесь делает? — Что делает-то? Ясное дело, Короля делает. Слышала, какие из спальни звуки доносятся, когда он там? Это не звуки советов по управлению, вот что я скажу. Разговоры стражей у дверей: — Опять Он у Короля. На ночь. Приказы — не беспокоить ни под каким предлогом. Даже если враг у ворот. — Странные они. Вроде мужчины оба, а ведут себя… как пара гончих в брачный сезон. Только без сезона. Постоянно. — Главное, чтобы на дела королевства не влияло. А то, смотрю, документы подписывать стали быстрее. Видно, когда у Короля… голова не болит. Перешёптывания придворных: — Это скандал! Король, недавно овдовевший, и какой-то… наёмник с розовыми волосами! Да он же на трон зарится! — Не похоже. Он на трон и не смотрит. Он на Короля смотрит. И, кажется, Королю это… нравится. — А дети? Наследники? Что они скажут? — Дети видят больше нас. И, похоже, принимают. Младший даже «дядя Техно» его называет, когда тот учит его держать меч. — «Дядя»… Боже правый. Что происходит с нашим двором? А в это время в спальне, Техноблейд, уловив момент задумчивости Филзы у окна, мягко, но неотвратимо отводил его от вида на сыновей. — Моё время, — шептал он на ухо Филзе, целуя шею. — Они получили своё. Ты — мой всегда им был. И он целовал его, прикрывая шторы, отсекая внешний мир, и вёл обратно к постели. К той самой, куда поздно ночью, после их бурного, не оставляющего места для мыслей соития (действительно, не для посторонних ушей), он на руках относил обессиленного Филзу. Филза падал в пух и перины, тонул в подушках, которые почему-то теперь казались намного мягче, чем за все годы его брака. Может, потому что рядом было не вежливое, прохладное тело супруги, а раскалённая, живая громада Техноблейда, чьи поцелуи и прикосновения стирали всё — и долг, и вину, и память о годах разлуки. Он разрывался. Между сыновьями, которым был нужен отец-король, и Богом Крови, которому был нужен он весь, без остатка, как воздух и как смысл существования. Выбрать одно — значит предать другое. А шепот двора, полный домыслов, осуждения и удивления, был лишь фоновым шумом к этой внутренней буре. Но когда Техноблейд целовал его, заглушая всё, Филза понимал, что выбора, по сути, и нет. Он уже выбрал, сам того не зная, когда позволил тому войти обратно в свою жизнь. Теперь он принадлежал снова. Не клетке, а шторму. И в этом шторме, как ни парадоксально, он чувствовал себя более живым и более самим собой, чем за все годы «свободы». Даже если это означало разрываться на части между двумя мирами, ни один из которых уже не мог существовать без него — и без того розоволосого бога, что снова завладел его душой и телом, на этот раз, видимо, навсегда.