Красноглазый и его тень.

Слухи из королевского дворца выплеснулись в город. И как любая запретная, пикантная тема о сильных мира сего, они мгновенно обросли самыми похабными деталями. На рыночной площади, за кружкой дешёвого пива: — Ты слышал? У короля нашего мужик в спальне ночует! — Да брось, это ж его заместитель, наверное, по военным делам засиделись. Карты там, планы… — В спальне? В час ночи? Какие карты, дурак! Трахаются они, вот что! Сам подумай: король сколько лет без королевы? То-то же. А этот розоволосый проходимец подсуетился. — Не может быть! У нас красоток-то… пол-города! Да король бы любую… — А видать, не любую. Видать, по мужикам наш король. Или этот розоволосый такой спец… — Кстати, слыхал про тех, в Ордене Крестоносцев? Там у капитана тоже с заместителем что-то неладное. Может, это у нас на континенте проклятье такое? Все высокие чины — короли, капитаны — и у всех романы с их же тенями-заместителями? — Смех, полный суеверного страха и похабного восторга. --- А когда старшему сыну Филзы исполнилось восемнадцать, и он мог формально править с регентским советом, Филза и Техноблейд ушли. Просто растворились, оставив королевство на сына и проверенных министров. Теперь они были свободны по-настоящему. Не от долга, а от взглядов. И путешествовали. И в одной из постоялых комнат, в простой, но чистой постели, Техноблейд снова нащупал его. Золотое кольцо на безымянном пальце левой руки Филзы. То самое, что он носил со времён брака с королевой. Холодное, гладкое, чужое. И это, как всегда, взбесило его. Неявно, глухо, как тлеющий уголь под пеплом. Их секс в тот вечер был не просто страстью. Это была плотоядная церемония заявления прав. Техноблейд был груб, требователен, почти безжалостен. Он сжимал запястья Филзы так, что на утро оставались синяки, пригвождая их к простыням. Его движения были резкими, властными, каждый толчок будто говорил: «Мой. Только мой. Никаких других колец. Никаких других воспоминаний». Филза, под ним, был морем. Морем стонов, сдавленных криков, вырванных из горла беззвучных молитв. Он не замечал ничего: ни скрипа кровати, ни собственного голоса, ни даже того золотого кольца, которое впивалось в его палец. Он видел только розовую гриву над собой, чувствовал только эту всепоглощающую силу, заполнявшую его до краёв, стиравшую все границы. Его прошлое, его «побег», его годы в королевской клетке — всё это тонуло в волнах удовольствия, которое Техноблейд извлекал из его тела с мастерством, отточенным веками. Разговор между ними был таким же грубым, как и их действия: — Чужое… кольцо, — выдохнул Техноблейд сквозь зуды, сжимая запястье Филзы ещё сильнее, его палец нащупывая металл. — На моём месте. — Т-Техно… — Филза мог лишь выдыхать его имя, его мысли расплывались. — Сниму. Выброшу. Расплавлю, — рычал Техноблейд, наклоняясь, чтобы вцепиться зубами в его плечо, оставляя метку. — Надену своё. — Ка…кое… своё? — Филза вымучил вопрос, его тело выгибалось. — С рубином. Как мои глаза. Чтобы каждый, кто посмотрит на твою руку, знал, чьих ты кровей. — Он двинулся глубже, заставляя Филзу взвыть. — А на моей… будет изумруд. Твоих глаз. Официально. Навсегда. Это была не просьба. Это был план. Публичное, неоспоримое клеймление. Обручальные кольца, но не для брака, как понимают смертные. Для слияния. Чтобы ни у кого, включая самого Филзу, не осталось сомнений, кому он принадлежит. Чтобы каждый взгляд на его палец напоминал о красных глазах, что владеют им. Чтобы каждое движение руки Техноблейда отбрасывало зелёный блеск камня — цвет глаз его вечного пленника и возлюбленного. И в этом бешеном, животном соитии Техноблейд хотел не просто физического удовольствия. Он хотел стереть то золотое кольцо из памяти плоти Филзы. Заменить его ощущением своей силы, своего веса, своей одержимости. Он хотел, чтобы Филза забыл не только о побеге, но и о том, что когда-либо мог носить что-то, подаренное не им. Он хотел, чтобы каждый стон, каждый спазм, каждый потерянный взгляд Филзы был посвящён только ему. Чтобы Филза чувствовал его в каждой клетке, даже когда они не касались, потому что память об этой ночи, об этих руках, об этом обещании колец будет гореть в нём ярче любого старого, холодного золота. И Филза, захлёбываясь стонами, почти теряя сознание от переизбытка ощущений, соглашался. Не словами. Телом. Полной, безоговорочной капитуляцией. Потому что в этой животной, похабной, божественной близости не было места прошлому, сомнениям или выбору. Было только настоящее. Только Техно. И обещание будущего, скреплённого не бумагой или обетом, а камнем цвета глаз в оправе из вечной стали и вечной одержимости.