Красноглазый и его тень.

Прошло время. Несколько месяцев странствий, тихих утренних поцелуев и яростных ночей, в которых золотое кольцо всё ещё иногда мелькало, как призрак, раздражая Техноблейда. Но он больше не говорил о нём. Он вынашивал план. Они остановились на краю света — у высокого обрыва, с которого открывался вид на бескрайнее море и заходящее солнце, окрашивающее небо в кроваво-оранжевые и розовые тона, странным образом напоминающие их самих. Воздух был тихим, лишь далёкий шум прибоя нарушал тишину. Именно здесь, когда Филза стоял, заворожённый видом, Техноблейд сделал шаг назад. Не чтобы уйти. Чтобы преклонить колено. Филза, почувствовав движение, обернулся. И замер. Его зелёные глаза расширились. Техноблейд, Бог Крови, вечный воин, чья ярость могла сокрушать армии, стоял на одном колене на жёсткой траве. Его розовые волосы трепал лёгкий ветер, а в глазах, обычно полных огня и вызова, горело что-то незнакомое — торжественная, глубокая уверенность. В его руке, протянутой вверх, лежала не коробочка, а два простых, но безупречных кольца из тёмного, почти чёрного металла, не тускнеющего от времени. В одном горел огоньками кроваво-красный рубин, в другом — глубина тёмно-зелёного изумруда. — Мы с тобой знакомы слишком долго, — начал Техноблейд, и его голос, обычно громовый или рычащий, звучал непривычно тихо, но с той же стальной мощью, — чтобы я мог продолжать делать вид, что эти, — он кивнул на кольца, — просто украшения. И слишком долго, чтобы я мог терпеть на твоей руке след чужого выбора. Он сделал паузу, его красные глаза сверлили Филзу. — Слишком долго я был твоим штормом, твоей тюрьмой, твоим грехом. Слишком долго мы были всем для друг друга, не называя этого. — Он выпрямил спину, всё ещё стоя на колене. — Пора это назвать. Пора это скрепить. Не по людским законам. По нашим. По закону крови, которая в нас, и по закону этой вечности, которую мы уже разделили. Он поднял руку с кольцом с изумрудом выше. — Филза. Выйдешь ли ты за меня, мой дорогой? — В его голосе не было ни тени насмешки или похабности. Была абсолютная, обнажённая серьёзность. Это был не вопрос о соитии или временном союзе. Это было предложение слияния. Официального, окончательного, перед лицом моря, неба и всей их нескончаемой истории. Брака в том единственном смысле, который имел значение для бессмертных: клятвы быть друг с другом не по необходимости или страсти, а по праву, закреплённому в камне и стали. Филза стоял, не дыша. Ветер унёс все звуки мира. Он смотрел на кольцо с изумрудом — цвет его собственных глаз, которое будет носить Техноблейд. Смотрел на рубин — глаза Техноблейда, что будет носить он. Видел себя отражённым в красных глазах, ждущих ответа. Он вспомнил всё: их первую встречу, века яростной близости, свою попытку бегства в «нормальность», пустоту тех лет, яростное, болезненное воссоединение и эти месяцы странствий, когда он вновь научился дышать полной грудью только рядом с ним. Он не улыбнулся. Не заплакал. Он медленно, как во сне, протянул левую руку. Пальцы его дрожали лишь слегка. — Да, — прошептал он, и это одно слово прозвучало громче любого крика. — Да, Техно. Техноблейд не улыбнулся. На его лице появилось выражение глубокого, почти невыносимого триумфа и облегчения. Он снял с пальца Филзы старое золотое кольцо (это движение было быстрым, решительным, без малейшей нежности к объекту) и бросил его через плечо, в сторону обрыва. Золотая вспышка на мгновение мелькнула в закатном свете и исчезла навсегда в пустоте. Потом он надел кольцо с рубином на безымянный палец Филзы. Металл был прохладным, но почти сразу же нагрелся от кожи. Оно сидело идеально, будто всегда там было. Потом Филза, взяв из его ладони второе кольцо, надел кольцо с изумрудом Техноблейду. Этот жест был медленнее, более осознанным. Сквозь металл он чувствовал пульс на запястье Техноблейда. Когда кольца были на месте, Техноблейд поднялся с колена. Он не обнял Филзу. Он просто взял его за руку, их пальцы переплелись, и два новых кольца соприкоснулись с лёгким, звонким тингом. Они стояли так, глядя на закат, их руки сцепились, а на пальцах горели камни — зелёный и красный, как их глаза, как их души, наконец-то официально обменявшиеся обетами. Без священников, без свидетелей, без документов. Только они, вечность и два кольца из нестареющей стали, которые говорили громче любых слов: «Мы — одно. Теперь и навсегда. По нашему закону». И в этом жесте, в этом «выйдешь ли ты за меня», не было ничего похабного или обыденного. Это была сакральная формальность. Признание того, что их связь, всегда бывшая всем, теперь обрела своё окончательное, нерушимое имя: брак. Брак богов. Брак крови и вечности. И с этого момента ничто в мироздании не могло оспорить их право друг на друга. Они скрепили это право не в постели, а на краю обрыва, на колене, с кольцами в руке и вечностью в глазах.