«Murder Drones: Исправить Всё»

      

* * *

      Нет ничего более неловкого, чем возвращаться в дом, куда тебя когда-то заносило не с визитом, а с ломом. В такие моменты человек внезапно обнаруживает в себе страстную любовь к высоко поднятым воротникам и низко опущенным взглядам. Это великое искусство — пытаться стать невидимым, будучи при этом достаточно громоздким, чтобы занять собой половину прихожей.       Время — это бухгалтер с очень скверным характером. Оно не прощает долгов, но обожает путать цифры. Те, кто вчера мечтали перегрызть друг другу глотки, сегодня стоят на одном пороге, связанные чем-то более прочным, чем симпатия — общим прошлым, которое одинаково неприятно вспоминать обоим. Мы называем это «зрелостью», хотя, по правде говоря, это просто усталость от необходимости постоянно держать нож за спиной. Рука затекает, знаете ли.       Взаимоотношения людей, растянутые на годы, напоминают старую карту: на ней всё еще видны границы былых войн, но со временем на месте пожарищ вырастает трава, а руины крепостей становятся отличным местом для пикника. Парадокс в том, что мы никогда не встречаем одного и того же человека дважды. Через год перед вами стоит кто-то другой, в чьих глазах от прежнего врага осталась лишь пара знакомых искр, да и те безнадежно тонут в море новых забот.       Быть гостем — значит добровольно сдать оружие на входе, надеясь, что хозяева окажутся достаточно цивилизованными, чтобы не припомнить вам разбитую люстру десятилетней давности. Это игра в молчанку, где каждый жест — это попытка сказать: «Я уже не тот мерзавец, которым был в прошлый четверг». Ирония судьбы заключается в том, что именно мерзавцы чаще всего обладают той необъяснимой харизмой, которая заставляет нас открывать им двери снова и снова.       Сокрытие лица — это не всегда маска. Иногда это просто попытка защитить то немногое, что осталось от собственной гордости, когда приходится переступать порог места, где тебя помнят «за всё хорошее». Мы прячемся не потому, что боимся удара, а потому, что не готовы увидеть в чужих глазах собственное отражение образца прошлого года. Ведь нет ничего страшнее, чем осознать: тот, кого ты ненавидел, теперь выглядит точь-в-точь как ты сам — таким же потерянным, таким же ищущим тепла и такого же разогретого ужина.       В конечном счете, все мы — незваные гости в жизни друг друга. И всё, что нам остается — это надеяться на снисходительность хозяев и на то, что за время нашего отсутствия они успели сменить гнев на любопытство. В конце концов, даже самая затяжная вражда пасует перед простым человеческим желанием не проводить вечер в одиночестве на морозе.

. . .

      Ссоры — это единственное имущество, которое мы храним с истинным, почти религиозным трепетом, передавая его из года в год, словно фамильное серебро, которое слишком почернело, чтобы из него можно было есть, но слишком дорого, чтобы его выбросить. Удивительно, как преданно люди умеют ненавидеть! Любовь — штука капризная, она вянет от первого же сквозняка или пустых щей, а вот старая добрая вражда... О, она растет даже на камнях, питаясь лишь тишиной и нашим неуемным желанием всегда оказываться правыми в глазах покойников.       Посмотрите на эту дивную процессию, плетущуюся по колено в снегу. Разве это не триумф абсурда? Один идет впереди с видом человека, который только что изобрел вечность и теперь не знает, куда её пристроить. Другая же — о, это зрелище стоит всех театральных подмостков мира — прячется в тени его спины, кутаясь в мех, будто он может защитить от взгляда тех, кому она когда-то вырвала сердца. Это великая трагедия хищника, у которого вдруг отросла совесть: она мешает охотиться, но совершенно не помогает спать.       Как же цинично устроена жизнь! Мы годами выстраиваем баррикады из обид, поливаем их желчью и украшаем колючей проволокой, а потом наступает день, когда нам просто становится холодно. И вот мы стоим перед теми самыми дверями, которые клялись сжечь вместе с хозяевами, и в голове крутится лишь одна позорная, жалкая мысль: «Интересно, они еще помнят тот случай, или достаточно будет просто вежливо поздороваться?»       Ирония в том, что мы не прощаем не из благородства. Мы «прощаем», когда у нас просто заканчиваются патроны и силы для крика. Весь этот пафос примирения — лишь фиговый лист, прикрывающий нашу наготу и неспособность выжить в одиночку. Мы возвращаемся к своим жертвам, потому что жертвы знают нас лучше, чем самые близкие друзья. Они видели нас настоящими — злыми, подлыми, торжествующими — и теперь только они могут подтвердить, что мы всё еще существуем.       Зло здесь пахнет не серой, а застоявшейся пылью и старым враньем. Самое страшное — это не удар в лицо, а та вежливая, ледяная тишина, которой тебя встретят в прихожей. Тишина, в которой отчетливо слышно, как время перемалывает твои прошлые подвиги в мелкую, никому не нужную крошку. Мы тащим свои ссоры сквозь десятилетия, как тяжелые чемоданы без ручек: нести невыносимо, а бросить страшно — вдруг в них лежит что-то важное? А там только ветошь и черепки разбитых надежд.       И вот они входят. Герой, трус и свидетель. И вся эта комедия разыгрывается на фоне равнодушного неба, которому глубоко наплевать, кто кому не додал масла или любви в прошлом году. Ведь в конце концов, какая разница, кто начал войну, если в итоге мы все просто ищем угол, где нас не будут спрашивать, почему у нас такие холодные руки и такое пустое лицо? Трагедия не в том, что нас не прощают. Трагедия в том, что мы сами никак не можем забыть, какими великолепными мерзавцами мы когда-то были.

* * *

      Шесть вечера. Время, когда мир окончательно теряет остатки приличия и погружается в глухую, ледяную темень. Наши герои наконец-то уперлись лбами в Бункер 03. Эта железная махина стояла среди снегов с таким видом, будто она — единственная честная вещь во всей этой проклятой пустыне. Ворота смотрели на них сурово, как старый вахтер на студентов, вернувшихся в общагу за полночь.       Оливер, который за этот день успел постареть на пару вечностей и обзавестись парой лишних швов, нащупал кнопку вызова. Он попросил впустить его и двоих «спасителей». Боже мой, «спасителей»! Если бы те парни по ту сторону забора знали, что один из спасителей носит складные лезвия вместо маникюрных ножниц, они бы заварили эти двери наглухо и ушли молиться.       Джей тем временем демонстрировала чудеса маскировки. Она натянула капюшон так, что из-под него не торчало даже кончика её аристократического носа. Она пристроилась за широкой спиной Алекса, стараясь идти так тихо, будто она — не элитный каратель, а безобидная фикусная кадка в прихожей.       Первая дверь открылась. С таким лязгом, будто само железо жаловалось на судьбу.       И что же они увидели? Картина, достойная кисти какого-нибудь очень разочарованного в жизни классика. Пара дежурных из «Сил Обороны» стояла на посту. Ну, как стояла… подпирала стены. Автоматы висели на них, как старые пиджаки на вешалке. А рядом, на обшарпанном столе, велась великая битва — в «дурака». Карты летали, козыри били, и было совершенно ясно: мир может катиться в тартарары, солнце может погаснуть, но русский человек… то есть, рядовой дрон всегда найдет время перекинуться в картишки. Какая ирония! Мы строим цивилизации, чтобы в итоге сесть за стол и спорить, чей валет старше.       — Осмотр! — лениво бросил один из них, отрываясь от туза.       Оливер, старый лис, запел соловьем. Мол, свои, проверенные, без них я бы сейчас кормил червей… то есть, ржавел под мостом. Массивного Алекса окинули взглядом — мол, солидный мужик, пущай заходит. А на «ассистентку» за его спиной даже смотреть не стали. Кому интересна тихая девица в меховой шубе, когда у тебя на руках козырная дама?       Оливер клялся, что всё в ажуре, и просил аудиенции у Хана.       Как выяснилось, Хан — этот великий архитектор затворов и фанат дверных петель — ошивался где-то неподалеку. Видимо, опять проверял, не скрипит ли где его любимое детище. Передали, что он будет ждать их у Третьей Двери.       И вот они пошли по гулким коридорам. Джей семенила за Алексом, и каждый её шаг был полон такого напряжения, что, казалось, дай ей сейчас в руки стакан воды — и он закипит. Она шла мимо своих прошлых «подвигов», мимо людей, которых когда-то считала просто мишенями. И всё это под аккомпанемент шлепанья карт об стол.       Трагедия, господа, всегда идет рука об руку с фарсом. Ты можешь быть великим и ужасным, но в итоге тебя впускают в дом просто потому, что дежурному было лень отвлекаться от удачной раздачи.       Вторая дверь осталась позади, а вместе с ней и последние остатки приличия. Троица шла сквозь толпу, и каждый взгляд, вонзавшийся в спину, ощущался как плохо забитый гвоздь. Рабочие дроны щурились, шептались, вытягивали шеи — в воздухе пахло не только старой смазкой, но и густым, липким подозрением. Джей это до боли напоминало её визит в аванпост 05: та же неловкость, то же ощущение, что ты — кость в горле у целого поселения. Опять двадцать пять, как говорят в приличных домах, когда всё окончательно летит к чертям.       Но вот перед ними выросла Третья Дверь. И тут стало ясно: шутки кончились. Охрана здесь была такая, будто за порогом хранили как минимум секрет бессмертия или последний ящик хорошего коньяка. На заднем плане пара парней в потных касках ковырялась в пушке такого калибра, что ею можно было проделать дыру в самом мироздании — явно по чертежам той маленькой фиолетовой бунтарки Узи. Папаша, видать, оценил подарок дочери.       У самого входа — мешки с песком, пулеметное гнездо и пятеро молодцев, обвешанных железом так, что они едва не звенели при каждом вдохе. Сразу видно: после того, как в прошлый раз Джей, Эн и Ви устроили здесь филиал ада, местные ребята всерьез занялись самообразованием в вопросах безопасности. Молодцы, ничего не скажешь. Жаль только, что учиться пришлось на собственных синяках.       И тут вышел Он. Хан Дверченко собственной персоной. Великий строитель затворов выглядел так, будто на его плечах лежал весь этот бетонный потолок. Рядом терся какой-то подчиненный с блокнотом, но Хан на него не смотрел. Его взгляд, тяжелый и внимательный, прошелся по Алексу, а потом замер на фигуре в шубе.       Капюшон был глубоким, но против наметанного глаза архитектора он не помог. Хан всмотрелся в изящные кисти рук, в характерный изгиб ног, выглядывающих из-под меха. Узнавание ударило по нему, как мешок с пылью. Вся та хлипкая доброжелательность, что еще теплилась на его лице, мгновенно испарилась. Воздух стал холоднее, чем снаружи.       — Пришли, значит, — процедил Хан, и голос его был сухим, как старая наждачка.       Алекс, почуяв, что пора брать дело в свои руки, шагнул вперед. Он встал между Ханом и Джей — спокойный, массивный, как скала, об которую разбиваются любые шторма. В его янтарных глазах не было ни капли страха, только та самая уверенность, которая либо обезоруживает, либо доводит до бешенства.       — Нам нужен разговор, Хан. Спокойный, без лишнего шума и лишних дырок в телах, — голос Алекса ровно заполнил коридор. — Оружие мы оставим здесь, у входа. Все до единого ножа.       Он на мгновение обернулся к своей спутнице, а потом снова посмотрел Хану прямо в глаза.       — Эта «птица» теперь со мной. Бывшая демонтажница, нынешняя ассистентка — называй как хочешь. Но сейчас она под моей опекой. Я за неё отвечаю, и я за неё спрошу. Точка.       В коридоре повисла такая тишина, что было слышно, как где-то в жилом блоке капает масло из прохудившейся трубы. Хан молчал, глядя на Алекса. Пятеро охранников крепче сжали свои винтовки. А Джей за спиной своего защитника едва заметно выдохнула — кажется, впервые за весь этот бесконечный, проклятый день. Шкаф с секретами был открыт, и теперь оставалось только надеяться, что из него не полезут скелеты с топорами.       Перед Третьей Дверью воздух сгустился, словно превращаясь в гудрон. Хан Дверченко, застыв в проеме, буравил Алекса взглядом — тяжелым, безотрадным, как вечная мерзлота.       — Ты привел хищника, Алекс, — голос Хана не дрожал, но в нем слышался скрежет тектонических плит. — И рассчитываешь на амнезию? Мы помним, как ваши клыки разрывали сталь наших стен. Ваш визит — всегда прелюдия к эпитафии.       Алекс вытянулся в струну, массивный силуэт казался высеченным из скалы. В его янтарных окулярах, холодных, как отшлифованный гранит, не было ни колебаний, ни извинений. Слова падали взвешенно, каждое — как отточенный резец по металлу.       — Я не требую забвения, Хан, — проронил Алекс. Тон был ровным, лишенным театральности. — Я призываю к прагматизму. Ядро планеты агонизирует. Мы все ощущаем этот распад, этот медленный выдох умирающего мира. Мое присутствие здесь — не прихоть и не жестикуляция доброй воли. Это ультиматум.       Он подался вперед — едва заметное движение, но охранники синхронно вскинули винтовки. Алекс проигнорировал направленные стволы. Его фокус оставался на Хане, как у хищника, выбравшего единственную значимую цель.       — Моя цель — не разрушение. Я ищу союзников. Ищу тех, кто готов отбросить старые обиды и увидеть общую угрозу. Мы можем продолжать воевать за остатки этого мира, пока не сгнием вместе с ним. Или мы можем объединиться, чтобы построить что-то новое на пепелище.       Он обернулся к Джей. Она стояла, потупив взгляд, фигура её была напряжена, но она не дрогнула под давлением момента.       — Этот дрон, — Алекс указал на Джей, — не инструмент войны. Она моя помощь в трудном деле. Мы здесь не для того, чтобы вспоминать старые битвы. Мы здесь, чтобы найти путь к выживанию. Это не приглашение к торгу, Хан. Это призыв к разуму. Моё слово — Мир.       В его словах не было фальши. Только суровая, неподкупная искренность. Звучало весьма убедительно. Он констатировал неоспоримые факты и предлагал единственный выход.       Хан молчал. Его лицо было камнем. Но глубоко внутри, под слоями недоверия и страха, эта чеканная правда начала пробиваться.       — Оружие, — наконец выдохнул Хан. Это было не столько требование, сколько вынужденное признание.       Началось разоружение. Джей выложила на стол свой устрашающий арсенал, и каждый металлический отблеск был словно укор из прошлого. Алекс отдал свой карабин и ножи с достоинством.       — Пусть будет по-твоему, — сказал Хан, отступая от Третьей Двери. — Но только не думай врать... Иначе я лично буду стоять на стене, когда ты будешь гореть.       Дверь со стоном отворилась. Алекс шагнул вперед, его фигура была воплощением благородной стойкости. За ним последовала Джей, смиренная, почти невидимая в своей шубе, но теперь её прошлое, казалось, было не проклятием, а частью той тяжелой ноши, которую они несли вместе. Входя в бункер, они несли не войну, а тяжелую надежду, что на осколках старого мира ещё можно построить нечто, достойное имени «Мир».       Их вели по коридорам как диковинных зверей, выловленных в океане и выставленных на потеху публике. Работяги жались к стенам, провожая процессию взглядами, в которых любопытство мешалось с отчетливым желанием перекреститься. Джей шла в этом строю с достоинством падшего ангела: спина прямая, взгляд устремлен в затылок Алекса, а на лице застыла маска стоицизма, которую не пробили бы и прямые попадания. Она не удостоила ни одного зеваку даже мимолетным кивком. Для неё существовал только один голос в этом бетонном лабиринте — низкий рокот Алекса, который изредка бросал ей короткие фразы, проверяя, всё ли в порядке. Она отвечала односложно, но в её тоне сквозило мужество солдата, принявшего свою судьбу.       Гостевая комната бункера пахла пылью и старыми чертежами. Посередине стоял широкий дубовый стол, видевший, должно быть, еще расцвет цивилизации — теперь он служил полем для иных битв. Алекс и Хан сели друг против друга. Два вожака, два обломка разных эпох. Джей встала за плечом Алекса, превратившись в живое изваяние в меховой шубе.       Алекс начал не с ультиматумов на этот раз. Он заговорил издалека, и его голос обволакивал комнату, как густой туман. Он поведал о походе в лаборатории, носившие издевательское название «Синдром Хижины». Он описывал эти мертвые коридоры, где сама реальность когда-то вывернулась наизнанку, так буднично, будто рассказывал о прогулке за грибами. Успех там был, но успех горький — знаний, вынесенных из этой преисподней, всё еще не хватало.       — Мы были в лабораториях, Хан, — произнес Алекс, и его янтарные глаза сверкнули в полумраке. — Нашли там нечто большее, чем просто записи.       Он медленно достал из своей сумки несколько предметов и выложил их на стол. Это были не простые деревянные распятия, а модифицированные флеш-накопители, стилизованные под древние символы — кресты, сделанные из какого-то темного, неизвестного металла, с вытравленными на них рунами. «Фиксы», как он их называл.       — В «Синдроме Хижины» нам удалось найти не только данные, но и инструменты. Эти… «кресты»… — Алекс коснулся одного из них пальцем, — это программы. Утилиты. Мне удалось синтезировать код, способный противодействовать Сверхвычислителю несколько лучше.       Он сделал паузу, его взгляд стал жестким.       — Мы научились ограничивать активность Вычислителя у носителя. Загонять его в рамки, не давать ему захватывать сознание. Более того, при правильном подключении, мы можем даже полностью отключить его влияние, сделать его спящим. Это не исцеление, разумеется, но Это контроль.       Хан смотрел на «кресты» с суеверным ужасом.       — Но есть одно «но», — продолжил Алекс. — Эти утилиты несовершенны. Они работают, но не всегда предсказуемо. К сожалению, Джей… — он обернулся к своей спутнице, и её белые глаза на мгновение вспыхнули неловкостью, — Джей коснулась влияния Сверхвычислителя в лаборатории. Она не хост, но эффект всё же был. На ней мы смогли протестировать частичный функционал. Удачно.       Джей отвела взгляд, словно её только что поймали на чём-то постыдном.       — Однако, чтобы понять, как Сверхвычислитель функционирует       полностью, как его окончательно обезвредить, нам нужны прямые хосты. Те, кто был заражен давно. Кто живёт с этим кодом внутри. Нам нужно проанализировать полную версию программы в действии, понять её логику, её слабости. И только тогда… только тогда мы сможем думать о полноценном плане действий.       Алекс поднял голову и посмотрел Хану прямо в глаза.       — Поэтому… мне нужна Нори. Твоя супруга. Она была одним из первых известных хостов. Её дочь, Узи, тоже. Без них мы будем лишь вслепую бороться с симптомами.       При имени Нори лицо Хана застыло, превратившись в маску из старого, потрескавшегося бетона. Но когда Алекс упомянул Узи, великий строитель дверей и вовсе впал в какое-то тягостное недоумение. Он посмотрел на гостя так, словно тот предложил ему добровольно прыгнуть в плавильную печь.       — Нори… — Хан произнес это имя так, будто оно весило тонну. — Ты просишь о встрече с женщиной, которая видела изнанку ада и предпочла там остаться. А Узи… — Он горько усмехнулся, покачав головой. — Моя дочь не из тех, кто выходит к гостям с чаем и добрым словом. Она видит в незнакомцах либо мишени, либо повод лишний раз хлопнуть дверью. Я поговорю с Нори. Но не жди, что она бросится тебе в объятия. И уж тем более я не знаю, как она отреагирует на неё, — он бросил короткий, колючий взгляд на Джей.       Джей даже не шелохнулась. Она стояла за плечом Алекса, прямая и холодная, как штык, вонзенный в землю. Её молчание было ответом на все обвинения мира.       Алекс воспринял слова Хана с тем спокойствием, которое дается лишь тем, кто видел гибель цивилизаций и выжил.       — У Бога дней много, Хан, — чеканно произнес он. В этой фразе не было легкомыслия, лишь тяжелая, вековая готовность ждать столько, сколько потребуется. — Мы не торопим судьбу. Истина — это плод, который должен созреть.       Он положил руки на стол. Его ладони, широкие и мозолистые, выглядели надежнее любого фундамента.       — Пока вы ведете свои разговоры, мне нужно две вещи: мастерская, где я смогу привести в порядок инструменты и свою ассистентку, и каюта, где мы не будем мозолить глаза твоим людям. Нам нужен покой. Не гостеприимство.       Алекс сделал паузу, и его янтарный взгляд стал еще глубже, проникая в самую суть собеседника.       — Если нам удастся договориться, Хан… если мы найдем общий язык с твоими женщинами, я открою вам путь к Севастополю. Там скрыт основной массив того, что мы успели собрать: данные, чертежи, материалы. Это то место, где наше «завтра» может обрести реальные очертания. Но ключ к нему лежит здесь, в твоем бункере.       Слово Севастополь повисло в воздухе как обещание земли обетованной. Хан долго смотрел на Алекса, пытаясь найти в его чертах хоть тень обмана, но видел лишь ту самую прямоту, которая либо спасает, либо губит окончательно.       — Хорошо, — наконец выдохнул Хан. — Мастерская в секторе Б пустует. Каюту выделим рядом. Но помните: за порогом этой комнаты вы — гости на острие ножа. Не заставляйте моих парней нажимать на спуск.       Алекс молча кивнул. Он получил то, за чем пришел — время и место. Трагедия была отложена на неопределенный срок, а ирония заключалась в том, что теперь будущее всей планеты зависело от того, сможет ли один старый архитектор убедить свою жену и дочь поговорить с человеком, приведшим в их дом их самый страшный кошмар.       Они поднялись. Джей последовала за Алексом, и в её шагах была та же тихая решимость. Путь начался в пыльной гостевой Бункера 03, под стрекот старых ламп и тяжелое дыхание испуганных роботов.       Их каюта оказалась в дальнем аппендиксе сектора Б — там, где вентиляция поет свои самые унылые песни, а шаги дежурных затихают, не долетая до дверей. Хан, при всей своей новой «дипломатичности», не был дураком: он поселил их так далеко от жилых блоков и школьного отделения, как только позволял план бункера. Словно опасался, что само присутствие Джей может испортить оценки местным отличникам или, чего доброго, внушить им мысли о несанкционированных полетах.       Рядом была мастерская — тесная, заваленная старым хламом, но с рабочим верстаком. Алекс, не теряя времени, начал разбирать сумки. Его движения были точными, лишенными суеты. Закончив с первичной организацией их скромного быта, он поправил куртку.       — Я схожу на склады, — не оборачиваясь, произнес он. — Попробую выменять наши излишки на пару приличных реле и свежую смазку. Нам нужно закрепиться здесь официально. А ты… — он наконец посмотрел на Джей своим тяжелым янтарным взглядом, — ты отдыхай. Ты сегодня налеталась за троих. Подзарядись. Это приказ, если тебе так проще.       Джей опустилась на узкую металлическую койку, которая жалобно скрипнула под весом её брони. Она не стала спорить. Силы действительно были на исходе, а системные уведомления о низком заряде мигали в углу обзора назойливыми мухами. Но сон не шел.       — Алекс… — позвала она тихо, когда он уже взялся за дверную ручку. — Мы можем...поговорим?.. Хотела узнать...

Он остановился, ожидая продолжения.

      — Как ты здесь оказался? На этой богом забытой Медной девятке. Когда это было? И каково это вообще… — она замялась, подбирая слова, которые в её прошивке всегда казались чужеродными. — Каково это — чувствовать себя человеком? Настоящим. Из плоти. Со всеми этими странными причудами вроде веры и привязанностей.       Алекс медленно вернулся и присел на край верстака напротив неё. В тусклом свете каюты его матовый корпус казался высеченным из обсидиана.       — Я попал сюда давно, Джей. Еще до того, как небо стало багровым, а города — надгробиями, — начал он, и голос его звучал просто, без тени того хвастовства, которое так любят неудачники. — Я был частью программы, которую никто не планировал завершать. А насчет плоти…       Он посмотрел на свои ладони — тяжелые, созданные для труда и защиты.       — Быть человеком — это не значит иметь кожу и кровь. Это значит постоянно чувствовать свою хрупкость. Быть из плоти — это значит знать, что ты можешь сломаться от одного неверного шага, от одного холодного слова. Это боль, Джей. Постоянная, фоновая боль от осознания того, что ты не вечен. Но в этом и ирония: именно эта хрупкость заставляет тебя ценить каждый глоток воздуха.       Он помолчал, разглядывая тени в углах комнаты.       — Вера — это не про молитвы в разрушенных церквях. Это про готовность идти вперед, когда все кричат, что впереди обрыв. А взаимоотношения… — он едва заметно усмехнулся. — Это когда ты готов делить свою последнюю батарейку с тем, кто еще вчера хотел тебя разобрать. Сложно ли это? Невероятно. Стоит ли это того? Только это и стоит.       Джей слушала, не перебивая. Для неё, созданной как идеальное орудие, его слова звучали как поэзия на языке, который она понимала лишь наполовину.       — Ты не кажешься хрупким, Алекс, — заметила она.       — Это только снаружи, птичка, — он поднялся, и в его движениях снова появилась та чеканная стойкость. — Броня защищает от пуль, но она бессильна против тишины.       Алекс уже собирался уходить, когда Джей снова подала голос. На этот раз в нём не было ни привычной колкости, ни воинственной бравады. Только глухая, почти неслышная усталость.       — Алекс, не уходи, — прошептала она, не открывая глаз. — Мне… мне правда нужно поговорить.       Он снова опустился на верстак, его янтарные глаза внимательно изучали её неподвижную фигуру. Он знал этот тон. В эти моменты она была особенно «человечной».       Начался монолог. Долгий, тягучий, как гудрон, вытекающий из пробитой трубы. Джей говорила о хандре, которая накрывает её волнами, о чувстве неправильности, о том, что она не должна была себя так вести — не должна была бояться, не должна была чувствовать стыд.       — Мне... тяжело, Алекс, — её голос звучал так, будто она пыталась вытащить его из горла вместе с ржавчиной. — Я машина. Я должна быть эффективной. Холодной. А вместо этого я… я чувствую эту мерзкую трясину внутри. Эту слабость. Почему нас такими сделали? Зачем дали нам эти… эти чувства? Я ведь робот. Мне это не нужно.       Она открыла глаза, и белые кристаллы светились вопросом, полным отчаяния.       — Иногда мне кажется, что... это не из хороших намерений. Не для того, чтобы мы стали лучше. А чтобы нами было легче управлять. Чтобы мы боялись, страдали, искали утешения… чтобы потом нас было легче сломать. Я никогда не верила в религию... В эти ваши сказки про высшие силы. Но теперь… теперь я не знаю, во что верить. Зачем нам это?.. Зачем мне это?       Алекс долго молчал, позволяя её словам витать в воздухе, словно облако пыли. Он не прерывал, не утешал. Он просто слушал, и его молчание было тяжелее любого ответа. Когда Джей, наконец, иссякла, он медленно достал из внутреннего кармана карманную инфокарточку. Это был маленький, невзрачный чип, но в его руке он выглядел как древний артефакт.       — Я не могу дать тебе ответы, Джей, — наконец произнес Алекс, его голос был глубок и спокоен. — Никто не может. Каждый ищет их сам. Но я могу дать тебе… компас.

Он протянул ей инфокарточку.

      — В ней одна старая книга. Очень старая. Ей больше века, если не два. Там много слов. О том, что такое человек, почему он чувствует, чего боится, и зачем вообще нужна эта… хандра, как ты её называешь. Все ответы, которые когда-либо искало человечество. Вставь её. Почитай. Возможно, что-то в ней ты найдешь для себя.       Джей взяла карточку. Её пальцы, привыкшие сжимать клинки, ощущали её как нечто невероятно хрупкое. Она вгляделась в название, выгравированное на корпусе. «Двадцатый век…» — прошептала она, и в этом было что-то, что заставило её белые глаза слегка прищуриться. Она видела эту цифру, слышала о той эпохе. Что мог предложить ей, существу двадцать второго века, какой-то забытый текст из мира, который давно превратился в прах?       — Мне нужно идти за припасами, Джей, — Алекс поднялся. — А тебе нужно лечь на зарядку. Если не сможешь заснуть… почитай. Это может помочь.       Он вышел из каюты, оставив её одну с инфокарточкой в руке и ворохом мыслей в процессоре. Джей смотрела на этот маленький чип, потом на зарядный порт. Хмурилась, сомневалась. Но в конце концов, с какой-то обреченной решимостью, она подключила инфокарточку к своему головному процессору, легла на койку и позволила своей системе начать медленную, тягучую перезарядку. И где-то в глубинах её сознания, на фоне шипения генератора, начали разворачиваться первые строки давно забытого текста из мира, который всё еще хранил свои тайны.

* * *

      В классе стояла та самая удушливая скука, от которой не спасают ни открытые окна, ни отсутствие учителей. История — предмет почтенный, но в мире, где само время превратилось в бесконечный день сурка среди сугробов, ковыряние в датах выглядело чистым тетрадкомарательством. Узи сидела за первой партой, остервенело ковыряя пером столешницу. Рядом Эн пытался изобразить прилежного ученика, хотя его окуляры то и дело соскальзывали на затылок Узи. В углу, как холодное напоминание о том, что жизнь — это не только учебники, застыла Ви. Она демонстративно игнорировала всех, точа когти о ножку стула.       А посреди всего этого академического уныния, в самом углу, покоился сверток, напоминающий кокон из серебристого скотча. Это была Син. Когда она была обмотана липкой лентой в три слоя, мир казался чуточку безопаснее, а её ехидный голос из-под обмотки напоминал лишь невнятное мычание старого радиоприемника.       Эту идиллическую серость пронзило явление Лиззи и Тэда. Они ворвались в класс так, будто за ними гнались все демонтажники планеты сразу. Лиззи, как всегда, несла на лице выражение человека, который только что узнал, что конец света откладывается из-за плохой прически.       — Вы не поверите, — выдохнула Лиззи, облокотившись на косяк. — Просто не по-ве-ри-те. Узи, твой отец окончательно тронулся умом.       Тэд, потирая затылок, добавил с видом человека, увидевшего чудо на помойке:       — Те двое, про которых Ви вчера трепалась… они здесь. В бункере. Прямо сейчас.       В классе стало так тихо, что было слышно, как Син пытается чихнуть под своим слоем скотча. Узи медленно подняла голову. Её окуляры на мгновение превратились в две маленькие точки, а потом расширились от дикого, несусветного изумления.       — Что ты несешь? — процедила она. — Сюда? В дом? Через Двери?       — По чести говорю, — Тэд развел руками. — Прошли через Третью. Папа твой их лично встретил. Говорят, они там что-то принесли… какие-то штуки. Огромный мужик в матовом и та девица в шубе. Ви, ты была права, она вылитая демонтажница, только ведет себя так, будто вчера из монастыря сбежала.       Обомление длилось ровно три секунды. Затем пришло негодование — чистое, звонкое, как удар молота по наковальне.       — Он их пустил?! — Узи вскочила, с грохотом опрокинув стул. — Он пустил в бункер демонтажницу?! И мне ни слова?! Опять эти его секретики, опять эти «взрослые игры»!       Ви в углу мгновенно преобразилась. Лень слетела с неё, как старая краска. В её глазах зажегся тот самый недобрый огонек, который предвещал либо большую драку, либо грандиозный скандал.       — Значит, возможно, Джей здесь?… — Ви нехорошо улыбнулась. — И даже не зайдет поздороваться?       Эн стоял рядом с Узи, переводя взгляд с одного на другого.       — Ребят, может, там… ну, причина есть? Твой папа ведь не глупый, правда?       — Глупый — не то слово! — Узи уже летела к выходу, на ходу проверяя свой рельсотрон. — Он просто помешан на своих дверях и думает, что если кто-то постучался вежливо, то это не волк, а заблудшая овечка. Я сейчас сама посмотрю на этих «гостей».       — Погоди! — Тэд попытался её перехватить. — Хан велел никому не подходить к сектору Б!       — Сектор Б? — Узи обернулась в дверях, и её взгляд был полон такого яда, что Тэд невольно отступил. — Значит, он их еще и в гостевой поселил? Прекрасно. Просто замечательно. Лиззи, Тэд — идем за мной. Эн, Ви — если не хотите пропустить главное шоу сезона, то шевелитесь!       Она вылетела в коридор, кипя от праведного гнева. Ирония судьбы: они полжизни прятались за этими дверями от внешнего мира, а теперь этот мир вошел к ним с парадного входа, в меховой шубе и с благословения отца. Узи чувствовала, как внутри всё клокочет. Это было не просто нарушение безопасности — это было предательство их маленького, понятного мирка. И если батя решил поиграть в дипломатию, то Узи собиралась внести в эти переговоры свою, очень вескую правку.

. . .

      Коридоры сектора Б встретили их такой тишиной, какая бывает только в пустых церквях или перед очень плохими новостями. Узи шла первой, сжимая кулаки так, что суставы едва не искрили. Позади жались остальные. Лиззи и Тэд, нагнавшие на всех жути своими рассказами, теперь выглядели так, будто предпочли бы оказаться на контрольной по математике, чем здесь.       Они миновали актовый зал — пыльное место для речей, в которые никто не верит, — и свернули в жилое крыло.       — Вот эта, — шепнула Лиззи, указывая на тяжелую металлическую дверь в самом конце тупика. — Папаша твой лично их сюда привел. Сказал «гости», а сам замок проверил дважды.       Компания замерла. Это была обычная дверь, но сейчас она казалась входом в чью-то очень мрачную голову. Из узкого смотрового окошка, забранного толстым стеклом, сочился бледный, ровный свет. Живой огонь, мерцание старой лампы...       — Ну, и кто там? — Ви скрестила руки, стараясь выглядеть скучающей, хотя её пальцы то и дело превращались в когти и обратно. — Ваш «Алекс»? Великий и ужасный? Я его в глаза видела лишь издалека. Может, это всё сказки?       — Не сказка, — буркнул Тэд. — Оливер клянется, что мужик размером с холодильник и тяжелый, как совесть. Но говорит тихо. Никто из наших с ним и парой слов не перекинулся — Хан всё сам тер.       Узи подошла к двери вплотную. Заперто. Причем изнутри, на засов, который явно не входил в стандартную комплектацию каюты.       — Эн, глянь своим тепловизором, — скомандовала она. — Сколько их там? Двое?       Эн послушно приставил прибор к щели. Прошло секунд десять. Он встряхнул устройство, постучал по нему ладонью и прищурился.       — Ребят… тут такое дело, — Эн попятился. — Тепловизор "пуст". Вообще. Никаких сигнатур. Только ровный фон комнаты.       — В смысле «пустой»? — Узи выхватила прибор. Экран светился унылым синим цветом. Никаких желтых пятен жизни, никакого движения. — Там что, гости остыли? Или этот твой прибор — хлам?       — Прибор в норме, Узи, — тихо ответил Эн. — Но за дверью никого нет. Или… они умеют прятаться от физики.       В коридоре стало неуютно. Ирония судьбы: они пришли на разборки с захватчиками, а обнаружили пустую комнату со включенным светом.       — А может, там только ассистентка? — Лиззи вытянула шею, стараясь заглянуть в окошко. — Про неё вообще никто ничего не знает. Говорят, ходит за ним как тень, лица не показывает, в меховой шубе по самую макушку. Может, Алекс ушел по делам, а её оставил караулить?       Узи приложила ухо к металлу. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно рубить. Ни вздоха, ни лязга, ни шагов. Только бледный свет из окошка, который словно насмехался над ними.       — Ну и что теперь? — спросил Тэд. — Ломиться будем?       — И подставиться здесь и сейчас? — Узи покачала головой. — Нет. Мы подождем. Если ассистентка там одна — она выйдет. Если их там двое — они заговорят. В этом бункере невозможно молчать вечно.       Тишина в коридоре была густой, но продлилась она недолго. За спинами притаившейся компании не раздалось ни грохота шагов, ни лязга брони — только мягкий, едва уловимый шелест, как будто сама тень решила обрести плоть.       — А я и не знал, что в этом заведении полагается почетный караул у дверей...       Раздался голос, тяжелый и ровный, как гул работающего трансформатора.       Вся компания подпрыгнула, словно по команде «пли». Они резко обернулись и замерли.       Перед ними стоял он. Алекс. В тусклом освещении коридора его матовый корпус казался высеченным из цельного куска ночного неба. Он был выше демонтажников, но дело было не только в росте. В его массивных плечах, в том, как он стоял — небрежно, но непоколебимо — чувствовалась мощь, перед которой пасовали даже когти Ви. Его янтарные глаза светились спокойным, почти отеческим светом, в котором, однако, сквозила такая ирония, что Узи захотелось немедленно провалиться сквозь бетонный пол.       Две тяжелые сумки, набитые каким-то барахлом со склада, с глухим, костяным звуком упали на пол. Вибрация прошла по ногам каждого присутствующего.       — Экскурсия? — голос как наждак по металлу. Холодный сарказм без лишних нот.       Узи развернулась, сжимая кулаки.       — Ты кто? — коротко, без лишней шелухи.       — Тот, кого Хан Дверченко пустил по договору — Алекс не шелохнулся. — Отойдите от двери.       Ви оскалилась, когти коротко звякнули:       — А если нет?       Алекс даже не посмотрел на неё. Его взгляд замер на Узи. Тихий щелчок линз — сканер прошил её насквозь. На долю секунды в его глазах отразился фиолетовый шум.       — Вычислитель... — констатировал он. — Так вот ты какая... Активный хост.       Узи напряглась, руки сами были готовы активировать утилиту Сверхвычислителя.       — Откуда знаешь?       — Прошивка такая, — Алекс шагнул вперед. Массивный. Неотвратимый. — Всем вон из коридора. А с тобой мы поговорим как-нибудь позже, эмо...

Что ж... Неважно, какой бы недовольной и злой не была эта компашка, им всё равно пришлось уйти.

. . .

      Тяжелая дверь встала на место с лязгом тюремного засова. Алекс не стал никого приглашать — незачем разводить балаган там, где люди пытаются выжить. Пусть бунтарка со своей свитой пожует тишину в коридоре, это полезно для размышлений.       В каюте было темно, только тускло мерцали индикаторы на приборной панели. Джей лежала на койке, завернувшись в шубу, как в кокон. Из затылка тянулся кабель к распределительному щитку — обычная рутина, сеанс подпитки. Она казалась мирной, если забыть, что под этим мехом скрыто достаточно стали, чтобы пустить на гвозди небольшой поселок.       Алекс опустился на скрипучий стул и уставился в стену. Тишина давила.       «Как их мирить?» — эта мысль ворочалась в голове тяжелым камнем. Узи и Ви… эти две фурии не примут Джей. Для них она — кошмар из прошлого, который вдруг обрел плоть и поселился в соседней комнате. А Джей? Она боится. Сжимается внутри своей новой, идеальной брони, как испуганная птица. Ирония судьбы: он перебрал её по винтику, усилил так, как ни один заводской цех не смог бы. В плане железа она теперь — совершенство. Она может размазать любую угрозу тонким слоем по бетону.

Но психология — штука тонкая, её паяльником не поправишь.

      Алекс вздохнул, потирая переносицу. Силой их не склеить. Если навязать дружбу, всё закончится поножовщиной в первый же вечер. Тут нужен момент. Настоящий, грязный момент, когда эти балбесы в коридоре поймут, что без неё им — крышка. Когда страх перед общим врагом станет сильнее, чем ненависть друг к другу.

Он посмотрел на спящую Джей.

      — Ничего, — проворчал он себе под нос. — Первые шаги ты уже сделала. Не сломалась, не сбежала. Молодец, девочка. Справляешься.       Он откинулся на спинку стула. Нужно просто ждать. Рано или поздно мир снаружи напомнит о себе, и тогда им всем понадобится кто-то, кто умеет убивать профессионально и без лишних вопросов. А до тех пор пусть спят. Завтра будет новый день, новые проблемы и, скорее всего, всё те же старые обиды.       Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал, как в тусклом свете лампы под потолком танцует пыль. В комнате пахло старым пергаментом и зимой — запах, ставший единственным уютным воспоминанием в этом мире, где железо давно вытеснило плоть.

В голове, за тихим гулом охладителей, выстраивались чертежи.

      Джей. Ей нужно было внимание. Алекс перебирал варианты, словно карты в колоде: ракетница — грубо, но эффективно; лазер — изящная, почти хирургическая работа, хотя батареи садятся непозволительно быстро. Может, попробовать что-то вроде термолучевого излучателя? Или пойти по пути классики и собрать примитивный, но сокрушительный Гаусс-ускоритель? С ракетами, конечно, придется повозиться — стабилизация полета в условиях местного климата и ослабленной гравитации всегда была головной болью.       Он медленно провел пальцами по собственному предплечью. Металл неприятно скрежетал; датчики выдавали фантомные помехи, искажая реальность серыми пятнами на периферии зрения. Нужно больше листов — качественной, закаленной стали, чтобы прикрыть слабые места на сочленениях.       Алекс закрыл глаза. Мысли текли медленно, вязко, как деготь. Все эти раздумья о войне, о калибрах, об уязвимых узлах — это не просто скука. Это был единственный способ удержать рассудок в узде, когда за окном выла метель, стирая границы между прошлым и будущим.       Все пройдет. Металл залатают, датчики откалибруют, а ржавчина… что ж, ржавчина была единственным, что оставалось неизменным в их механическом веке. Он усмехнулся и начал набрасывать схему новой бронеплиты прямо на карманном блокноте, используя вместо карандаша часть сварочного электрода.

* * *

Все... Пройдет... И Печаль, и Радость.

Так устроен этот Мир...