Опасная зона

             Черный лакированный бок автомобиля мягко качнулся, замирая у главного входа. Водитель, не дожидаясь команды, бесшумно выскочил наружу, обходя капот, чтобы открыть заднюю дверцу. Хёну медленно спустил ноги на асфальт. Он не спешил выходить. Задержавшись на кожаном сиденье, он достал из кармана маленькое складное зеркальце. Внимательно, до томительной паузы, рассматривал свои губы — влажные, идеально очерченные, блестящие от свежего слоя блеска. Он слегка прикусил нижнюю губу, проверяя блик, и, удовлетворенный увиденным, щелчком закрыл зеркальце. Спокойным, отточенным жестом он убрал его в небольшую сумочку и, наконец, шагнул под прицелы десятков взглядов. Сегодня он был… ослепителен. И это была не та «правильная» красота, которую одобряли учителя. Это была красота, от которой у завуча дергался глаз, а у учеников пересыхало в горле. Школьная форма на нем была стандартной, но сидела так, словно её шили в миланском ателье специально для грешников. Брюки были чуть уже, чем полагалось, идеально облегая стройные ноги. Рубашка — белоснежная, расстегнутая на две верхние пуговицы, открывала вид на тонкие, изящные ключицы и ту самую цепочку, которая теперь казалась не украшением, а ошейником. Но главной деталью были губы. Хёну нанес на них прозрачный блеск. Густой, тягучий, с ароматом спелого персика. Губы влажно блестели в свете утреннего солнца, выглядя припухшими, манящими и бесконечно порочными. Он знал, какой эффект это производит. Он знал, что каждый, кто смотрел на его рот, вспоминал вчерашний поцелуй в спортзале. Он шел по коридору ленивой, кошачьей походкой, и шлейф его парфюма — сладкая ваниль с ноткой горького миндаля — заставлял головы поворачиваться вслед. На плече у него висела дорогая кожаная сумка. Она была набита учебниками, которые он, скорее всего, даже не откроет, но сегодня она казалась ему особенно тяжелой. Или он просто хотел поиграть. Впереди, у шкафчиков, он заметил знакомую сутулую фигуру. Чу Джэхван. Тот самый его сосед  по парте. Парень с вечно взъерошенными кудрями и маленькой татуировкой в виде слезы под левым глазом, которую он безуспешно пытался замазывать тональным кремом перед проверками. Джэхван был одним из «псов» Хануля — верным, молчаливым, готовым выполнить любую грязную работу. Но рядом с Хёну он всегда терялся. Мальчик хитро прищурился. Уголок его блестящих губ пополз вверх. — Джэхван-а! — пропел он, ускоряя шаг. Тот вздрогнул и обернулся. Увидев его, он инстинктивно выпрямился, но его взгляд тут же метнулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости «хозяина». — Э..да.. Хёну, — пробормотал он, нервно теребя лямку своего рюкзака. Мальчик подошел к нему вплотную. Так близко, что тот мог почувствовать этот дурманящий запах персика и ванили. — Ты не мог бы мне помочь? — он сделал жалобное лицо, хотя в его глазах плясали бесенята. Он картинно поправил сползающую лямку своей сумки, слегка изогнувшись, чтобы подчеркнуть линию талии. — Сумка сегодня просто неподъемная. Я, кажется, положил туда кирпичи вместо учебников. Донесешь до класса? М? Он слегка наклонил голову, и прядь волос упала на лоб. Блеск на губах сверкнул. Джэхван сглотнул. Он знал правила. Трогать то, что принадлежит Ханулю, — смертный приговор. Но Хёну был так близко, и он так сладко просил… — Э-э… да, конечно, — он неуверенно протянул руку. Его пальцы дрогнули, когда он потянулся к кожаной ручке сумки мальчика. — Давай сюда. Хёну улыбнулся — торжествующе, сладко. Он уже готов был передать ношу, наслаждаясь тем, как легко манипулировать людьми, когда воздух вокруг них резко похолодел. — Руки. Одно слово. Тихое, но прозвучавшее как щелчок затвора пистолета. Джэхван замер, не успев коснуться сумки. Его лицо мгновенно побледнело, а татуировка под глазом словно стала ярче на белой коже. Он знал этот голос. Позади мальчика стоял Пи Хануль. Он двигался абсолютно бесшумно, как тень. Его аура была тяжелой, удушающей. Он смотрел не на Хёну. Он смотрел на руку Джэхвана, протянутую к сумке. Взгляд короля был пустым и страшным — так смотрят на таракана перед тем, как его раздавить. — Я… я просто хотел помочь, — пролепетал Джэхван, поспешно отдергивая руку, словно обжегся. — Исчезни, — спокойно произнес Хануль. Он даже не повысил голос. Ему не нужно было кричать, чтобы внушать ужас. — Пока я не решил, что тебе не нужны руки. Джэхван не стал ждать второго предупреждения. Он буркнул что-то нечленораздельное, схватил свои вещи и буквально растворился в толпе учеников, сбегая в класс. Мальчик остался стоять, ничуть не испугавшись. Наоборот, его улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы. Ему нравилось это. Ему нравилось чувствовать, как ревность парня окутывает его, словно плотный кокон. Парень медленно перевел взгляд на него. Его глаза скользнули по лицу мальчика, задержавшись на влажных, сладких губах. — Ты специально, — не спросил, а утвердил он, делая шаг вперед и вторгаясь в личное пространство. — Может быть, — мальчик качнулся на пятках, глядя ему прямо в глаза с вызовом. — А что? Ты ревнуешь к своей же собачке, Хани? — Я не ревную к мусору, — парень грубо, властно перехватил тяжелую сумку с его плеча . Он сделал это не как джентльмен, а как собственник, забирающий то, что мешает ему добраться до тела. — Я просто не люблю, когда мое трогают грязными руками. Он закинул его сумку на свое плечо, даже не поморщившись от веса. Свободной рукой он резко взял мальчика под локоть, сжимая чуть сильнее, чем нужно, и потянул за собой в класс. — И сотри этот блеск, — процедил он сквозь зубы, наклоняясь к уху мальчика. — Ты пахнешь как витрина с приторными конфетами. Слишком сладко. Слишком доступно. — А тебе разве не нравится сладкое? — прошептал мальчик, облизывая губы и намеренно касаясь плечом руки парня.  — Вчера ты, кажется, не жаловался на вкус. Хануль резко остановился перед дверью класса. Его ноздри чуть раздулись. Он посмотрел на него тем самым взглядом — смесью желания ударить и желания зацеловать до потери пульса. — Не играй с огнем, Хёну. Ты сгоришь. — Я уже в аду, милый. Здесь нечему гореть. Они вошли в класс . Разговоры стихли мгновенно. Десятки глаз уставились на пару. Все видели, как Хануль несет сумку Хёну. Все видели, как мальчик идет рядом, сияя как начищенный медный таз, и как тот смотрит на него — будто готов убить любого, кто дыхнет в их сторону. Джэхван уже сидел на своем месте, уткнувшись в учебник и стараясь слиться с партой. Он даже не поднял глаз, когда мальчик прошел мимо, оставив за собой шлейф сладкого аромата. Хануль положил сумку мальчика на его стул с глухим стуком, а сам прошел к своему месту у окна. Он сел, развалившись по-королевски, и, не отрываясь, наблюдал, как тот садится перед ним. Мальчик достал то маленькое зеркальце и, нарочито медленно, принялся поправлять и без того идеальный блеск на губах, зная, что тот следит за каждым его движением. И в этот момент дверь открылась. На пороге возник Пак Гонёп. На этот раз он изменил своей привычке носить только серое. Сегодня на нем было черное объемное худи, капюшон которого лежал на плечах, а поверх, словно насмешка над дресс-кодом, был накинут школьный пиджак. Он был ему слегка велик, что делало фигуру еще массивнее. Неизменными остались только наушники. Они висели на шее, отгораживая его от мира лучше любой стены. Он прошел к своему месту в «мертвой зоне», не глядя ни на кого. Ни на Хануля, который прожигал его спину взглядом, ни на Хёну, который с интересом наблюдал за ним через маленькое зеркальце. Он просто сел, достал учебники и уткнулся в них, всем своим видом показывая: «Меня здесь нет». Но тишина длилась недолго. Следом за ним, буквально через секунду, в класс влетел Ма Минхван. Он выглядел так, словно только что выиграл в лотерею или украл что-то очень ценное. В руках он вертел длинную, ярко-желтую пластиковую линейку, явно стащенную у кого-то из младшеклассников или прихваченную с учительского стола в коридоре. У порога стоял староста класса — Юн Гамин. Высокий, педантичный парень в очках, который как раз отмечал в журнале опоздавших. Он был воплощением порядка: прямая спина, идеальный узел галстука, серьезное лицо. Увидев Минхвана, он поправил очки и уже открыл рот, чтобы сделать замечание или поставить галочку в графе «опоздание». — Ма Минхван, звонок был две минуты наза… — начал он своим ровным, скучным голосом. Минхван резко остановился перед ним. Он не стал оправдываться. Вместо этого он с абсолютно серьезным видом приложил желтую линейку к переносице старосты, прямо между стеклами очков, и прищурил один глаз, словно прицеливаясь. — Тц-тц-тц, — цокнул языком он, качая головой. — Гамин-а, у тебя градус серьезности зашкаливает. Ты нарушаешь аэродинамику класса. Староста моргнул, на секунду потеряв дар речи. Его рука с ручкой замерла в воздухе. Весь класс затаил дыхание. Минхван обожал этот момент — когда логика «правильного» человека разбивалась о его абсурдную атаку. — Что?.. — только и смог выдавить староста, глядя на линейку у своего носа. — Я говорю, у тебя лицо слишком… перпендикулярное, — доверительно сообщил Мин, убирая линейку и легонько, почти ласково постукивая ею по плечу ошарашенного парня. — Ты блокируешь потоки позитивной энергии своим занудством. Если продолжишь так хмуриться, у тебя очки треснут от напряжения. А это, знаешь ли, плохая примета — к дождю из двоек. Гамин стоял, открыв рот, пытаясь найти хоть какой-то логический ответ в своей голове, но его «система» просто зависла. Минхван не грубил, не угрожал — он нес полную чушь, но с такой уверенностью, что это обезоруживало. Он расплылся в своей фирменной, широкой улыбке — яркой, как солнце, и острой, как бритва. — Расслабься, презик,а ой .. Президент. Отметь меня как «присутствующего душой», — он подмигнул старосте, крутанул линейку на пальце, как пропеллер, и, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, пошел к своей парте. Проходя мимо Хануля и Хёну, он плюхнулся на свой стул, закинул ноги на соседний пустой стул и громко объявил: — Ну что, все в сборе? Цирк приехал, клоуны на месте, а наш главный зритель, — он махнул линейкой в сторону последней парты, — уже надел наушники. Какой чудесный день, чтобы кого-нибудь уничтожить, правда? Хануль даже не улыбнулся, но напряжение в его плечах чуть спало. Хёну же тихо хихикнул, пряча улыбку за ладонью. А староста Гамин так и остался стоять у двери, протирая очки и пытаясь понять, что только что произошло.

***

      Урок математики начался не со звонка, а с предвкушения расправы. Учитель Чхве вошел в класс с видом генерала, который наконец-то получил подкрепление. Он бросил журнал на стол чуть громче обычного, поправил галстук и, не тратя время на приветствие, устремил свой маленький, колючий взгляд в самый дальний угол класса. Туда, где черная гора в капюшоне уже успела слиться со стеной. Обида за прошлое игнорирование жгла учителя Чхве сильнее изжоги. Он ждал этого момента два дня. Он заранее приготовил задачу посложнее — из тех, что требуют чуть больше внимания. — К доске, — голос учителя дрожал от сдерживаемого злорадства. — Пак Гон-ёп. Класс замер. Все головы повернулись назад. Шелест страниц прекратился. Гонёп не пошевелился. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в окно, где птица строила гнездо. — Пак Гон-ёп! — рявкнул Чхве, ударив ладонью по доске. — Я знаю, что ты меня слышишь! Если ты сейчас же не выйдешь решать уравнение, я ставлю тебе «F» за семестр прямо сейчас! На этот раз угроза сработала. Не потому что он испугался оценки, а потому что крик учителя мешал ему думать. Он медленно, с тяжелым вздохом, снял наушники. Положил их на шею. Поднялся. Стул скрипнул под его весом, словно жалуясь на потерю тепла. — Шоу начинается, — прошептал Мин, сидевший, развалившись на стуле. Он поднял свою трофейную линейку, которую стащил у кого-то, и прищурил один глаз, глядя через нее на учителя Чхве, словно через оптический прицел снайперской винтовки. — Тридцать сантиметров чистой мелочности, — констатировал он, лениво постукивая деревяшкой по своей парте. — Ставлю сотку, что Чхве всю ночь не спал, выбирая пример, на котором наш каменный сломает зубы. Га-мин-а, записывай: «Месть учителя математики — бессмысленная и беспощадная». Хёну, сидевший впереди, тихо хихикнул, прикрыв рот ладонью. Его плечи дрогнули, и цепочка на шее звякнула. Хануль даже не улыбнулся. Он сверлил спину Гонёпа взглядом, холодным и тяжелым, как могильная плита. Гонёп вышел к доске. Он взял мел. Кусочек белого известняка в его крупной руке казался зубочисткой. Учитель Чхве продиктовал условие. Длинное, сложное, с логарифмами и интегралами. Он уже открыл рот, чтобы начать язвить по поводу того, что «сила есть — ума не надо», но... Стук. Стук-стук. Стук. Парень не думал. Он просто писал. Мел крошился под его нажимом, оставляя на доске жирные, уверенные линии. Он решал задачу не как академик, а как рабочий, который кладет кирпичи: быстро, ровно, без лишних движений. Ему было скучно. Он видел решение еще до того, как учитель закончил диктовать. Через минуту всё было кончено. Он небрежно бросил остаток мела в лоток, поднял руку и вытер нос тыльной стороной ладони, оставив на смуглой коже белую полосу меловой пыли. — Всё? — его голос прозвучал глухо, без вопросительной интонации. Учитель Чхве открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он судорожно пробежал глазами по строчкам, ища ошибку. Хоть одну запятую. Хоть один пропущенный знак. Это было унизительно идеально. — Садись, — выдавил из себя учитель, чувствуя, как краснеет шея. Парень развернулся и пошел обратно. Его походка была тяжелой, усталой. Он хотел только одного — снова надеть наушники и исчезнуть. Но путь к его парте пролегал через «Бермудский треугольник» — ряд, где сидела троица. Когда он проходил мимо парты Хёну, воздух вдруг изменился. Мальчик резко вытянул ногу, преграждая путь, но не для подножки. Он просто заставил его остановиться. Парень замер. Он опустил взгляд вниз. На идеально начищенные туфли мальчика. Потом медленно поднял глаза. Хёну сидел, откинувшись назад, и смотрел на него снизу вверх. Его рубашка была расстегнута, открывая бледную шею, а губы, всё еще влажные от блеска, изогнулись в лукавой полуулыбке. — Стой, — мягко произнес он. В классе повисла тишина, более плотная, чем во время решения задачи. Минхван перестал крутить линейку. Он замер, чувствуя, как напряжение подскакивает до красной отметки. Он медленно перевел взгляд на Хануля. Тот не шевелился. Но ручка, которую он держал в пальцах, издала жалобный треск. Пластик пошел трещинами. — Чего тебе? — спросил он. Ему было всё равно, кто перед ним — принц школы или обычный ученик. Он просто хотел пройти. Мальчик медленно поднялся. Он оказался неожиданно близко к нему. Контраст был разительным: изящный, пахнущий дорогими персиками и пудрой Хёну и массивный, пахнущий пылью и мелом Гонёп. — У тебя тут... грязь, — прошептал он, глядя прямо в черные провалы глаз парня. Он медленно поднял руку. Его тонкие, ухоженные пальцы с идеальным маникюром потянулись к его лицу . К той самой белой полосе мела на щеке, которую тот оставил, когда вытирал нос. Это был жест невероятной интимности. Жест, который позволялся только близким. Или любовникам. Хануль резко вдохнул. Звук был тихим, свистящим, но в абсолютной тишине он прозвучал как взвод курок пистолета. Минхван с интересом наблюдал, как на виске лидера вздулась вена. Он чуть приподнял линейку, словно отмеряя дистанцию между пальцами Хёну и щекой Гонёпа. — Пять сантиметров до взрыва, — одними губами прокомментировал он. Пальцы мальчика были уже почти у цели. Он хотел коснуться этой грубой кожи. Проверить, настоящий ли он. Заставить парня смутиться. Но тот не смутился. И не отшатнулся. Он просто перехватил его руку. Это произошло молниеносно. Гонёп не ударил, не сжал больно. Он просто поймал тонкое запястье мальчика в полете, за сантиметр от своего лица. Его огромная ладонь полностью скрыла запястье парня. Хёну замер, расширив глаза. Он почувствовал тепло. Сухое, шершавое тепло мозолистой ладони. Это было не похоже на холодные, влажные прикосновения Хануля. — Не трогай , — спокойно сказал Пак. Он не смотрел на мальчика как на объект желания. Он смотрел на него как на ребенка, который тянется к розетке. Он медленно отвел его руку от своего лица и отпустил её. Затем он поднял край своего собственного черного худи и грубо, по-мужски вытер мел со щеки. — Сам справлюсь. Он обошел застывшего Хёну и направился к своей парте, даже не взглянув на Хануля. Тот медленно разжал пальцы. Осколки сломанной ручки посыпались на пол. Его взгляд был прикован к мелкому. Тот стоял посреди прохода, всё еще держа руку на весу, там, где её коснулся Гонёп. На его лице было написано смешанное чувство: обида, удивление и... дикий, неконтролируемый восторг. Ему только что отказали. Его, Ли Хёну, которого хотели все, только что отверг парень в старом худи. Минхван, наблюдавший за этой сценой, медленно опустил линейку на парту. На его лице расплылась широкая, довольная улыбка. — Га-мин-а, — негромко позвал он старосту, не оборачиваясь. — Запиши в протокол: сегодня день, когда законы физики в этом классе официально перестали работать. Хануль встал. Скрип его стула прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Хёну, — ледяной голос хлестнул по воздуху. — Сядь на место. Мальчик медленно опустил руку. Он повернулся к нему, и в его взгляде не читалось ни колебаний,ни сомнения. Там был вызов. Он сел, но перед этим бросил последний, долгий взгляд на последнюю парту, где Гонёп уже надел наушники, снова отрезая себя от их безумного мира. — Какой же он... грубый, — прошептал мальчик, потирая запястье, которое всё еще хранило тепло чужой руки. — Мне нравится. Звонок с урока прозвенел, как выстрел стартового пистолета, но никто не сдвинулся с места. Учитель Чхве вылетел из кабинета быстрее пули, прижимая к груди журнал, словно щит, спасающий его от позора. В классе  повисла странная, ватная тишина. Обычно в это время начинался хаос: скрип стульев, смех, обсуждение планов на обед. Но сегодня все взгляды были прикованы к задней части класса. Пак Гонёп уже вернулся в свое убежище. Он сидел, снова натянув капюшон, и методично разматывал провод наушников. Ему было плевать на то, что только что произошло у доски. Ему было плевать на прикосновение Хёну. Ему было плевать на убийственную ауру Хануля. Но Ма Мин хван не собирался позволять скуке вернуться в этот класс. Он медленно поднялся со своего места. В его руке всё еще была та самая длинная деревянная линейка. Он покрутил её в пальцах, как барабанную палочку, и с ленивой грацией направился к последней парте. Хануль остался сидеть. Он даже не повернул головы, но его спина была напряжена. Он знал, что делает его дружок. Это была его безмолвная команда: «Проверь его. Сломай его. Купи его». Мин подошел к парте парня и, не говоря ни слова, опустил линейку на стол. Тюк. Звук был тихим, но в тишине класса он прозвучал отчетливо. Кончик линейки лег прямо поверх тетради парня, перекрывая ему обзор. Парень замер. Он медленно поднял глаза. Мин стоял над ним, уперев руки в боки, и улыбался. Но эта улыбка не касалась глаз. — Тридцать сантиметров, — задумчиво произнес он, постукивая пальцем по делениям на дереве. — Стандартная школьная линейка. Ею можно измерить длину отрезка, высоту треугольника... или глубину чьего-то отчаяния. Гонёп молчал. Он смотрел на него так, как смотрят на назойливую муху, которая жужжит над ухом. — Чё тебе? — голос его был ровным, как гул трансформатора. Тот склонил голову набок, и его синяя челка упала на глаза. — Я тут подумал, Гон-ёп-а... — начал он вкрадчиво, понизив голос так, чтобы слышали только они и «элита» впереди. — Ты ведь парень простой. Работящий. Я видел твои руки. Мозоли, шрамы, въевшаяся пыль... Это руки, которые привыкли таскать тяжести. Он наклонился ближе, опираясь ладонями о его парту , вторгаясь в его личное пространство. — Вчера вечером я видел интересную картину, — прошептал он, и в его глазах блеснул злой огонек. — Старая стройка в районе Канбук. Один очень большой парень махал кувалдой так, будто хотел пробить дыру в самой реальности. За копейки. За жалкие гроши, которых едва хватит на пачку рамена. Спина парня едва заметно напряглась. Это было единственное движение, выдавшее его. Минхван попал в точку. — И я подумал, — продолжил он, выпрямляясь и снова беря линейку в руки. — Зачем такому таланту пропадать в пыли и грязи? У нас в классе тоже есть тяжести, которые нужно таскать. Он сунул руку в карман своих брюк и медленно, демонстративно вытащил купюру. Пятьдесят тысяч вон. Желтая, хрустящая бумажка с портретом Син Саимдан. Для учеников этой школы — мелочь на карманные расходы. Для Гонёпа — день тяжелой работы на солнцепеке. Мин небрежно бросил купюру на парту парня. Она спланировала и легла прямо поверх его тетради. — Сгоняй-ка в магазин, Гон-ёп-а, — громко, на весь класс, сказал он. Его голос стал веселым и звонким. — Купи мне и Ханулю дынного молока. И Хёну... — он бросил быстрый взгляд на мальчика, который сидел, вцепившись в край стола. — Хёну любит персиковый чай со льдом. Сдачи не надо. Оставь себе. Это ведь больше, чем ты получаешь за час, ломая спину, верно? Класс ахнул. Это было классическое унижение. «Хлебный челнок». Роль, которую отводили самым слабым, самым бедным, самым бесправным. Сделать из двухметрового парня мальчика на побегушках за деньги — это был ход конем. Хануль медленно повернулся. На его губах играла едва заметная, жестокая усмешка. Он ждал. Если тот возьмет деньги — он сломлен. Он признает, что его можно купить. Если откажется — это бунт. Гонёп смотрел на купюру. Он смотрел на неё долго. В его голове проносились мысли. Пятьдесят тысяч. Это оплата за интернет. Это несколько нормальных ужинов. Это новые струны для старой гитары, которая пылится у него дома. Ему нужны были деньги. Минхван знал это и бил в самое больное место. Гонёп медленно протянул руку. Его широкая ладонь накрыла купюру. — Взял... — выдохнул кто-то из учеников. Мин победно улыбнулся, крутанув линейку в пальцах. — Вот и славно. Хороший мальчик. Только давай побыстрее, перемена короткая... Пак поднял купюру. Он аккуратно, почти бережно разгладил её уголки своими грубыми пальцами. Он уважал деньги. Он знал цену каждому вону, заработанному потом и кровью. Для него эта бумажка была не мусором, как для парня что напротив. Это был чей-то труд. Он встал. Его тень накрыла того, и улыбка «шута» на секунду дрогнула. Гонёп был крепким, слишком близким. Он сделал шаг к нему. Тот инстинктивно выставил линейку перед собой, как шпагу, но парень даже не заметил этого жалкого барьера. Он протянул руку и аккуратно, очень деликатно засунул купюру в нагрудный карман пиджака Мина. Прямо рядом с сердцем. Потом он похлопал по его карману своей огромной ладонью. Два раза. Тяжело, как прибивают гвоздь. — Ты уронил, — произнес он. Его голос был тихим, спокойным, лишенным агрессии, но от этого еще более страшным. — Деньги любят счет, а не полеты. Минхван замер. Он чувствовал тяжесть чужой руки на своей груди. Чувствовал запах бетона и дешевого мыла, исходящий от парня. — А насчет молока... — парень наклонился к самому лицу шута, глядя в его расширенные зрачки. — У тебя есть ноги. И есть линейка. Измерь расстояние до магазина и пиздуй сам. Кровь разгонишь. Он убрал руку. Поправил лямку рюкзака, надел наушники и, не оглядываясь, вышел из класса. В кабинете повисла мертвая тишина. Минхван стоял, глядя в пустоту. Купюра торчала из его кармана, как белый флаг капитуляции. Его идеальный план, его «измерение» человеческой гордости — всё рассыпалось в прах. Внезапно раздался звук. Смешок. Сначала тихий, потом громче. Ли Хёну смеялся. Он закрыл лицо руками, его плечи тряслись. Это был истеричный, восхищенный смех. — Боже... — простонал он сквозь пальцы.  — Он отправил тебя за молоком, Мин-хван! Тебя! Линейкой! Ха-ха-ха! Пи Хануль медленно поднялся со своего места. Стул с грохотом отлетел назад и ударился о соседнюю парту. Смех Хёну оборвался. Хануль подошел к Хвану. Он выдернул купюру из его кармана, скомкал её в кулаке и швырнул на пол. — Ты облажался, — ледяным тоном бросил он другу. — Ты выглядел жалким. Тот медленно моргнул, приходя в себя. На его лице снова начала проступать та самая, опасная ухмылка. Но теперь в ней не было веселья. В ней была ярость уязвленного самолюбия. Он посмотрел на линейку в своей руке. И с треском переломил её пополам. — Тридцать сантиметров оказалось мало, — тихо прошипел он, глядя на дверь, где исчез тот. — В следующий раз я возьму рулетку. И удавку. Хёну перестал смеяться, но его глаза сияли. Он смотрел на Хануля, который кипел от ярости, и понимал: война объявлена. И впервые за долгое время он не знал, кто в ней победит. — Персиковый чай, — вдруг тихо сказал мальчик, глядя на сломанную линейку. — Я всё еще хочу персиковый чай, Мин. Сходишь? Минхван резко повернулся к мальчику. Вспышка ярости, готовая разнести кабинет, погасла за долю секунды, втянутая внутрь и переработанная в нечто ледяное и отвратительно вежливое. На его лице медленно, миллиметр за миллиметром, расцвела та самая улыбка Чеширского кота — широкая, обнажающая зубы, но абсолютно пустая в глазах. Он не выглядел опозоренным. Он выглядел как человек, который только что посмотрел скучный фильм и теперь ждет возврата денег за билет. — Персиковый чай? — переспросил он, и его голос был пугающе спокойным, почти мелодичным. — Осторожнее, Хёну-я. Столько сахара может сделать тебя по-настоящему сладким. Это будет катастрофой для твоего имиджа «ледяного принца». Он медленно перевел взгляд на Хануля. Слова лидера — «Ты выглядел жалким» — вонзились в его эго глубже, чем любой физический удар. Внутри него в этот момент что-то с визгом лопнуло, превращаясь в густую черную горечь. Быть «жалким» в глазах Хануля — единственного человека, чье мнение для него имело вес, — было хуже смерти. Он почувствовал дикое, почти неодолимое желание разбить свою голову об эту парту или вцепиться в горло Ханулю, чтобы доказать: он не жалкий. Он опасный. Он нужный. Но вместо этого он лишь сильнее растянул свою жуткую улыбку. Он аккуратно, кончиками пальцев, вытащил измятую пятидесятитысячную купюру, которую тот бросил на пол, и расправил её на ладони. — Облажался? — он коротко, по-птичьи наклонил голову, глядя на лидера. — О нет, Хани. Это был всего лишь тест на реакцию. И, должен признать, наш Кинг-Конг оказался на редкость... чувствительным к макулатуре. Он медленно подошел к нему , сокращая дистанцию до опасного минимума. В его взгляде на секунду промелькнуло что-то темное, скрытое глубоко за фасадом «шута» — смесь преданности и ядовитой зависти. Он хотел, чтобы Хануль смотрел только на него, даже если этот взгляд будет полон ненависти. Но быть для него «жалким»? Этого он не прощал даже королям. — Ты прав, Хануль. Это выглядело дешево, — прошептал он, и его голос вибрировал от подавленного напряжения. — Но дешевые вещи проще всего ломать. Я просто еще не подобрал нужный калибр. Он посмотрел на сломанную линейку в своих руках. Две щепки. Он небрежно уронил их на стол Хануля, прямо поверх его тетради, словно оставляя метку. — Я схожу за твоим чаем, Хёну-я, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. Его походка была легкой, пружинистой, как у хищника, который уходит не потому, что испугался, а потому, что передумал нападать... сейчас. — И за твоим молоком, Хани. Не хочу, чтобы наш король страдал от жажды, пока я планирую второй акт этого цирка. Он вышел из класса, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ним бесшумно, без единого хлопка. Оказавшись в пустом коридоре,он на секунду остановился. Его пальцы, сжимавшие купюру, побелели. Улыбка мгновенно сползла с его лица, оставив после себя лишь маску холодного, сосредоточенного бешенства. Он медленно прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. «Жалкий»... — эхом отозвалось в его голове. Он поднес купюру к губам и резко, с ненавистью, перекусил её край. — Ну что ж, Пак Гон-ёп, — прошептал он в пустоту коридора, и в его голосе прорезался настоящий, не имитируемый безумный смешок. — Ты заставил меня почувствовать себя маленьким. Теперь я потрачу все свои ресурсы на то, чтобы ты почувствовал себя мертвым. Он выпрямился, снова нацепил свою маску безупречного спокойствия и побрел к автоматам с напитками, насвистывая ту самую мелодию, которую Гонёп слушал в своих наушниках. Он не бежал. Он просто ушел, чтобы перегруппироваться. В классе остались двое. Хануль смотрел на сломанную линейку на своей парте, и его глаза сузились. Он знал Минхвана лучше, чем кто-либо. И он знал, что этот спокойный тон и эта улыбка были предвестником бури, в которой может сгореть не только Гонёп, но и вся эта школа. Хёну медленно провел кончиком языка по своей накрашенной губе. — Кажется, мы его действительно задели, Хани. Хануль ничего не ответил. Он просто смахнул обломки линейки со стола одним резким движением.

***

      Вчерашний вечер в комнате Ли Джуна прошел в состоянии нервного тика. Он перемерил три футболки, пытаясь выбрать ту, которая говорит: «Мне плевать, я пришел драться», но при этом почему-то проверял, не полнят ли они его. — «Выкрашу в черный», ага, щас! Попробуй только, бандана недоделанная, — ворчал он, глядя в зеркало и яростно взъерошивая свои огненно-красные волосы. — Я тебе этот краситель... Но руки его предательски дрожали. Он не мог выкинуть из головы тот шепот Анти. Этот низкий, хрипловатый голос, от которого волоски на руках вставали дыбом, как у наэлектризованного кота. Почему он вообще согласился? Почему он сейчас проверяет, не слишком ли сильно торчат его уши, и даже (о ужас!) брызнул на шею одеколоном? — Это чтобы перебить запах страха, — соврал он своему отражению. — То есть, запах ярости! Да. Именно. Он вытащил из-под кровати бейсбольную биту, завернутую в старый чехол. Металл холодил ладонь. — Пойду, плюну ему под ноги и уйду. Скажу: «Ты кто такой, чтобы мне указывать?» и уйду. Да. Именно так и сделаю. Но в глубине души, там, где он боялся признаться даже себе, он понимал: завтрашний день обещал перевернуть его школьную жизнь или стать началом чего-то…что заставит его сердце выпрыгнуть из груди.

***

Следующий день. После уроков.

      Заброшенный корпус за старым спортзалом называли «Призраком». Окна здесь были выбиты, стены исписаны граффити десятилетней давности, а пол усеян битым стеклом и окурками. Сюда приходили либо курить, либо драться. Ли Джун пришел на двадцать минут раньше. Он стоял посреди пустого гулкого холла, сжимая в руке чехол с битой так сильно, что пальцы побелели. Тишина давила на уши. Каждый шорох, каждый скрип старой балки заставлял его вздрагивать и резко оборачиваться. — Ну и где он? — пробормотал он, пиная кусок штукатурки. Его голос эхом отлетел от голых стен. — Опаздывает. Значит, боится. Точно боится. Я сейчас досчитаю до десяти и свалю. Раз... Два... Он был одет в свою любимую куртку-бомбер — яркую, кричащую, как предупреждающий знак. Волосы, назло всему миру, были уложены еще выше и агрессивнее, чем обычно. Он был похож на бойцового петуха, который вышел на арену, но забыл, как клеваться. — ...Восемь... Девять... Он выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он уже почти развернулся к выходу, чувствуя смесь облегчения и острого, жгучего разочарования. — Десять. Всё, я ухожу. Я честно ждал, а этот позер... — Ты слишком громко думаешь, Перчик. Джун подпрыгнул на месте, едва не выронив биту. Он резко развернулся. Анти сидел в тени, на подоконнике высокого окна, свесив одну ногу вниз. Как он туда попал? Как долго он там сидел? Джун не слышал ни звука. Сегодня Анти был без школьной формы. На нем была простая черная майка, открывающая руки, покрытые тонкими шрамами и, кажется, свежими ссадинами. Бандана всё так же была на лбу, но взгляд... Взгляд был другим. Не ленивым, как в школе. А цепким. Тяжелым. Он спрыгнул с подоконника. Приземлился мягко, по-кошачьи, абсолютно бесшумно. Пыль даже не поднялась. — Ты пришел рано, — констатировал он, медленно приближаясь. Его руки были в карманах широких штанов карго. Никакого оружия. Только расслабленная, пугающая уверенность. Джун выставил перед собой чехол с битой, как щит. — Я... Я просто хотел поскорее с этим покончить! — выкрикнул он, и его голос предательски сорвался на петуха. — Ты мне угрожал! Я пришел разобраться! Анти остановился в трех шагах от него. Он склонил голову набок, рассматривая его так, словно тот был редким, забавным зверьком. — Разобраться? — переспросил он, и уголок его губ дрогнул в той самой полуулыбке. — С чем? С тем, что я сказал правду? Он кивнул на чехол в руках Джуна. — Бита? Серьезно? Ты притащил «аргумент» на свидание? — Это не свидание!!! — взвизгнул рыжий, чувствуя, как лицо заливает краской так сильно, что оно скоро сольется с волосами. — Это стрелка! Разборка! Я тебе сейчас... — Тише, — Анти сделал шаг вперед. Внезапно, резко. Рыжий отступил назад и уперся спиной в холодную бетонную колонну. Бежать было некуда. Анти подошел вплотную. Он был выше. Не намного, но достаточно, чтобы смотреть на него сверху вниз. От него пахло табаком, мятой и опасностью. — Ты слишком много кричишь, Ли Джун, — прошептал Анти. Он протянул руку. Перчик зажмурился, ожидая удара. Он сжал биту так, что костяшки захрустели. «Сейчас он ударит. Бей первым, идиот, бей первым!» — орало подсознание. Но удара не последовало. Вместо этого теплые, сухие пальцы парня коснулись его шеи. Прямо там, где билась жилка пульса. Джун распахнул глаза. Он перестал дышать. Анти медленно провел большим пальцем по линии его челюсти, поднимаясь выше. К уху. — Ты дрожишь, — заметил парень, глядя ему прямо в глаза. Его голос был гипнотическим. — Боишься, что я исполню угрозу? Его пальцы зарылись в жесткие, красные волосы на затылке. Не больно, но властно. Он слегка потянул голову парня назад, заставляя открыть горло. — Черный тебе не пойдет, — задумчиво произнес он , разглядывая лицо рыжего , которое сейчас напоминало спелый помидор. — Ты слишком яркий. Как сигнальный огонь. Джун попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий писк. Бита в его руке опустилась, став бесполезным грузом. Вся его бравада, все заготовленные фразы про «плюнуть под ноги» испарились, как дым. — Зачем... — выдохнул Джун. — Зачем ты меня позвал? Анти вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, почти мрачным. Он не убрал руку с его затылка , но его взгляд стал жестче. — Чтобы предупредить, идиот, — тихо сказал он. — Держись подальше от игр Хануля. И от Пак Гонёпа. Ты лезешь в мясорубку, думая, что это карусель. — Я не брошу Гон-ёпа! — вдруг выпалил Джун, и в этом крике прорезалась настоящая искренность. — Он мой друг! Ну, почти... Он нормальный! Не то что вы, психи! Глаза Анти расширились от удивления. Он явно не ожидал отпора. Секунду они смотрели друг на друга — испуганный, но упрямый Джун и холодный, уставший Анти. Вдруг тот хмыкнул. — Друг... — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ладно. Твой выбор. Он наклонился еще ближе. Его губы оказались у самого уха рыжего, обжигая горячим дыханием. — Но если тебя прижмут... — шепнул он, и его рука на затылке сжалась чуть сильнее, до приятной боли. — Беги ко мне. Не к учителям. Не к друзьям. Ко мне. Понял? Джун кивнул, не в силах сопротивляться этому приказу. — П-понял. Анти резко отстранился. Тепло его тела исчезло, и рыжего накрыло холодом. Он развернулся и пошел к выходу, снова засунув руки в карманы, как будто ничего не произошло. Как будто он только что не держал бедного за горло, заставляя его сердце пропускать удары. — И убери биту, Перчик, — бросил он, не оборачиваясь. — Ты с ней выглядишь нелепо. Как чихуахуа с гранатометом. Джун сполз по колонне вниз, чувствуя, как ноги превращаются в желе. — Чихуахуа... — пробормотал он, прижимая ладонь к тому месту на шее, где только что были пальцы парня. — Вот урод. Но на его лице, помимо страха и возмущения, медленно расплывалась глупая, совершенно неуместная улыбка. Он выжил. И, кажется, у него появилась самая опасная проблема в жизни.

***

      Последний урок тянулся, как расплавленная резина. Учитель географии, известный своей пунктуальностью, опаздывал уже на пятнадцать минут. В классе,где воздух стал тяжелым и спертым, повисла обманчивая, вязкая тишина. Это было затишье перед бурей, которое ощущалось кожей. Пак Гонёп сидел в своей крепости на задней парте. Капюшон натянут до самого носа, руки скрещены на груди, в ушах — спасительные басы, отсекающие реальность. Он не спал. Его глаза под черной тканью были открыты и смотрели в одну точку на столешнице, где кто-то нацарапал ручкой непристойность. Он просто ждал звонка. Ждал момента, когда сможет встать, забрать свою сумку и уйти в тот мир, где нет «королей», «псов» и пахнущих персиками мальчиков. Ма Мин хван не сидел. Он полулежал на своей парте, свесив ноги в проход, и лениво подбрасывал в воздух ластик. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глубине глаз плясали темные, ядовитые огни. Утренняя сцена с линейкой и купюрой всё ещё жгла его гордость кислотой. Хануль назвал его жалким. Гонёп выставил его идиотом. Минхван не прощал. И он не забывал. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по классу и остановился на Джэ Хване — том самом парне с татуировкой-лезвием, который сидел через ряд. Джэ Хван почувствовал этот взгляд. Он вздрогнул и поднял глаза. Мин едва заметно улыбнулся. Одними уголками губ. И кивнул в сторону учительского стола. Это был безмолвный приказ. Джэ Хван сглотнул. Он знал, что если не сделает это, то станет следующей мишенью. А быть мишенью Мина не хотел никто. Он медленно встал. В классе кто-то хихикнул, предчувствуя шоу. Остальные «псы» — свита Хануля — тут же подобрались, как шакалы, почуявшие запах крови. Джэ Хван подошел к учительскому столу. Там стояло массивное кожаное кресло на колесиках — единственная привилегия педагога в этом кабинете. Он сел в него. Он не просто сел. Он плюхнулся туда всем телом, словно его мышцы вдруг отказали. Его ноги безвольно разъехались в стороны, руки повисли плетьми. — Ох... — громко простонал он, и его голос в тишине прозвучал гротескно. — Что-то мне нехорошо, парни. Ноги... я их не чувствую. По классу прошел шепоток. Кто-то засмеялся, не понимая сути, но чувствуя, что нужно поддержать игру. Сончхоль, сидевший неподалеку, тут же подхватил: — Эй, калека! Тебе помочь? Может, подтолкнуть до туалета? Тот скривил лицо в жалкой, утрированной гримасе боли. Он схватил свои собственные бедра руками и попытался переставить ноги, волоча их по полу, словно это были два мешка с песком. — Тяжело... — ныл он, катаясь на кресле взад-вперед перед доской. Скрип колесиков резал слух: виииу-виииу. — Оппа, помоги мне! Я не могу ходить! Я такая беспомощная! Минхван наблюдал за этим с ледяным удовольствием. Он знал. Он навел справки. Он знал, почему Гонёп работает как проклятый. Знал, куда уходят все деньги. И знал, кого он прячет от мира в своей маленькой квартирке. — Бедняжка, — громко, с притворной жалостью произнес Мин, глядя не на клоуна в кресле, а прямо в затылок Гонёпу.  Джэ Хван вошел в роль. Он начал крутиться на кресле, пуская слюни и бессвязно мыча, изображая умственно отсталого инвалида. — Агы-гы... Хочу кушать... Оппа, дай денежку... Ли Хёну, сидевший рядом с Ханулем, нахмурился. Он не знал контекста. Ему эта сцена казалась просто глупой и неприятной. — Что за цирк уродов? — фыркнул он, поворачиваясь к нему. — Пусть прекратят, это мерзко. Но Хануль не слушал. Он сидел, откинувшись на стуле, и смотрел на Гонёпа. Он ждал реакции. Ему было плевать на мораль. Ему нужно было видеть, как ломается камень. Скрип колес становился всё громче. Смех «свиты» становился всё злее. Джэ Хван подъехал совсем близко к задним партам. — Эй, Скала! — крикнул Сончхоль. — Твой дружок в коляске не может проехать! Уступи дорогу! Гонёп не слышал слов. Басы в наушниках глушили всё. Но он почувствовал вибрацию пола. И он увидел боковым зрением движение. Он медленно повернул голову. И увидел это. Джэ Хван, развалившийся в кресле. Безвольно волочащиеся ноги. Руки, судорожно цепляющиеся за подлокотники. Искаженное лицо, изображающее страдание, которое для кого-то было игрой, а для него — ежедневной, разрывающей сердце реальностью. Мир замер. Музыка в наушниках вдруг стала далекой, словно из другого измерения. Перед его глазами  на секунду всплыло другое лицо. Маленькое, бледное, родное. Лицо, которое смотрело на него с надеждой каждый вечер. Лицо той, ради которой он терпел унижения, таскал мешки с цементом и ел рис с водой. Его сестренка. Они смеялись над ней. Они. Смеялись. Над. Ней. Внутри него что-то щелкнуло. Это был не звук ломающейся ветки. Это был звук срывающегося предохранителя на атомной бомбе. Температура в его теле подскочила мгновенно. Кровь ударила в виски с такой силой, что в глазах потемнело. Он медленно снял наушники. Джэ Хван, увидев, что привлек внимание, радостно оскалился и снова дернул «парализованной» ногой: — Оппа... Гонёп поднял голову. Капюшон сполз назад. В классе мгновенно стало тихо. Даже те, кто сидел спиной, почувствовали эту перемену. Воздух стал холодным, как в морге. Глаза, обычно пустые и сонные, сейчас были абсолютно черными. В них не было зрачков. В них была чистая, концентрированная тьма. И смерть. Он не кричал. Он не сжимал кулаки. Он просто смотрел на того. И от этого взгляда у «пса» с татуировкой улыбка сползла с лица, словно приклеенная на плохой клей. Он перестал крутиться. Его ноги сами собой, рефлекторно, уперлись в пол, готовые бежать. Минхван на передней парте перестал подбрасывать ластик. Он подался вперед, чувствуя, как по спине пробежали мурашки восторга и... азартного нетерпения. — Наконец-то, — прошептал он.  — Проснулся. Гонёп медленно, очень медленно встал. Стул за его спиной не скрипнул. Он словно растворился. Он сделал шаг в проход. Его дыхание было ровным, но каждый выдох казался рычанием зверя, который долго сидел в клетке и теперь увидел открытую дверь. — Встань, — тихо сказал он. Это слово прозвучало не как просьба. И не как приказ. Оно прозвучало как факт. Как неизбежность. Джэ Хван вжался в спинку кресла. — Ч-что? — его голос дрогнул. — Это... это просто шутка, чувак... Мы просто... Гонёп сделал еще один шаг. Теперь он был огромным. Он закрывал собой свет из окна. Его тень накрыла Джэ Хвана, поглотив его целиком. — Я сказал... — голос стал ниже, вибрируя в грудной клетке каждого в этом классе.  — Встань. И иди. Пока у тебя есть ноги. Джэ Хван открыл рот, пытаясь выдавить из себя привычную насмешку, но вместо слов из горла вырвался жалкий сип. Он увидел, как вздулись вены на шее Гонёпа. Он увидел смерть. — Эй, полегче, я просто... — начал он, пытаясь оттолкнуться ногами, чтобы отъехать. Но было поздно. Гонёп не стал ждать. Он сделал резкий выпад вперед. Его нога, обутая в тяжелый, пыльный кроссовок, врезалась в массивное основание учительского кресла. БАХ! Звук удара был оглушительным, как выстрел из пушки. Тяжелое кожаное кресло вместе с сидящим в нем отлетело назад, словно оно было сделано из картона. Оно проскрежетало по полу и с грохотом врезалось в доску, оставив на ней глубокую вмятину. Джэ Хван взвизгнул, как побитая собака, и мешком свалился на пол, запутавшись в собственных конечностях. Мел посыпался с лотка, покрывая его белой пылью. Класс ахнул и замер. Никто не дышал. Даже Сончхоль, который секунду назад смеялся, теперь вжался в парту, побелев как полотно. Гонёп подошел к валяющемуся на полу парню. Он двигался тяжело, неумолимо, как гидравлический пресс. Он наклонился. Его огромная ладонь сомкнулась на рубашке Джэ, собрав ткань в кулак прямо у горла. Рывок. Он поднял его с пола одной рукой. Тот болтался в воздухе, его ноги беспомощно царапали пол, пытаясь найти опору. Он хрипел, царапая каменную руку, сжимавшую его воротник, но это было всё равно что пытаться разжать тиски. Гонёп подтащил его к своему лицу. Их глаза встретились. В глазах Джэ Хвана был животный ужас. В глазах Гонёпа — черная пустота. — Смешно? — тихо спросил он . Он не кричал. Его голос был спокойным, страшным шёпотом. Татуированный замотал головой, синея от нехватки воздуха. — Н-нет... п-пусти... Гонёп слегка наклонил голову, словно изучая насекомое. — Ты хотел быть калекой, — произнес он, и каждое слово падало тяжелым камнем. — Хотел, чтобы тебя жалели? Хотел, чтобы тебя возили? Он резко разжал пальцы. Джэ Хван рухнул на колени, жадно глотая воздух и кашляя. Он дрожал всем телом, не смея поднять голову. Гонёп перешагнул через него. Он подошел к опрокинутому учительскому креслу. Схватил его за спинку и одним легким движением поставил на место. Затем медленно повернулся к классу. Его взгляд прошелся по рядам. По застывшим лицам «псов». По испуганным девчонкам. По Ханулю, который перестал качаться на стуле и теперь сидел неподвижно, сверля его взглядом. И, наконец, взгляд Гонёпа остановился на Ма Минхване. Мин улыбался. Но его улыбка застыла, став похожей на трещину на фарфоре. Он держал руки под партой, и костяшки его пальцев были белыми от напряжения. Он хотел реакции — он её получил. Но он не рассчитывал, что от волны этой реакции его самого обдаст таким жаром. Гонёп смотрел на него молча. Три секунды. За эти три секунды Минхван впервые за долгое время почувствовал, как по спине течет холодный пот. Он понял: Гонёп знает. Знает, кто дергал за ниточки. Гонёп не сказал больше ни слова. Он подошел к своей парте, закинул рюкзак на одно плечо. Потом подошел к двери. Остановился. Обернулся через плечо, глядя на всхлипывающего на полу Джэ Хвана. — Ходить — это привилегия, — бросил он в тишину. — Не забывай об этом. Дверь за ним захлопнулась. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как гудит электричество в лампах. И только через минуту, когда шок начал отступать, Ли Хёну медленно выдохнул и прошептал, нарушая молчание: — Вау... Он посмотрел на свои дрожащие руки, а потом перевел взгляд на бледного Минхвана. — Кажется, твой цирк сгорел, Мин-а. Вместе с клоунами.

***

      Дверь мужского туалета с грохотом ударилась о стену, но Пак Гонёп даже не заметил этого. Он влетел внутрь, как раненый зверь, ищущий нору. К счастью, здесь было пусто. Он бросил рюкзак на мокрый кафельный пол и вцепился обеими руками в края раковины. Керамика заскрипела под его пальцами. Он тяжело дышал, глядя на свое отражение в заляпанном зеркале. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Вены на висках вздулись, глаза были налиты кровью, а зрачки сузились в точки. Его трясло. Не от страха. От адреналина, который всё еще бурлил в крови, требуя выхода. Требуя завершения того, что он начал в классе. «Я почти убил его...» Эта мысль пронеслась в голове холодным ветром. Если бы он не разжал пальцы... Если бы он продолжил сжимать горло еще секунд десять... Хрящи бы не выдержали. Гонёп включил ледяную воду. Он плеснул её себе в лицо, пытаясь остудить этот пожар внутри.Вода стекала по его подбородку, смешиваясь с потом. Ему было плевать на себя. Они могли называть его нищим, тупым, огромным, уродливым. Они могли кидать в него деньги, заставлять бегать за молоком, смеяться над его старой одеждой. Он терпел. Он был скалой, о которую разбивались волны их дерьма. Потому что у него была цель. Выжить. Закончить школу. Заработать денег. Но сегодня... Сегодня они перешли черту. Перед глазами снова всплыло лицо Джэ Хвана, кривляющегося в кресле. Эти волочащиеся ноги. Эта пародия на беспомощность. Для них это была шутка. А для него это был каждый вечер, когда он поднимал свою сестренку на руки, чтобы пересадить её с кровати в коляску. Это был скрип колес, который он слышал во сне. Это была её улыбка, когда она говорила: «Оппа, ты устал?», не зная, что он готов умереть ради неё. Они посмели коснуться её. Ярость, которую он загнал внутрь, снова вскипела. Горячая, ослепляющая. Гон-ёп зарычал сквозь сжатые зубы. БАМ! Его кулак врезался в стену рядом с зеркалом. Плитка треснула. Мелкая крошка и пыль посыпались в раковину. Боль прострелила руку от костяшек до плеча, но эта боль была отрезвляющей. Она была настоящей. Он ударил еще раз. БАМ! На белой плитке осталось красное пятно. Кожа на костяшках лопнула, и кровь начала медленно сочиться, смешиваясь с пылью. Гонёп опустил голову, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном. Он смотрел, как капля крови падает в раковину и расплывается в воде красным облаком. — Ты разобьешь руку, — раздался тихий, мелодичный голос. Он замер. Он не слышал, как открылась дверь. Он медленно повернул голову. В дверях стоял Ли Хёну. Он выглядел чужеродным элементом в этом грязном, пахнущем хлоркой и сыростью туалете. Идеально выглаженная форма, уложенные волосы, блеск на губах. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и скрестив руки на груди. В воздухе тут же поплыл сладкий, приторный запах, перебивая запах крови. Хёну не улыбался. Он смотрел на его разбитую руку с каким-то странным, почти научным интересом. — У тебя кровь, — констатировал он. Гонёп отвернулся к раковине, снова открывая кран, чтобы смыть улики своего срыва. — Вали отсюда, — хрипло бросил он. Но Хёну не ушел. Гонёп услышал тихие шаги за спиной. Цоканье дорогих туфель по кафелю. Мальчик подошел к соседней раковине. Он достал из кармана белоснежный, аккуратно сложенный платок. Ткань выглядела дорогой, с вышитыми инициалами в углу. — Держи, — он протянул платок. — Если запачкаешь форму, учитель Чхве снова начнет орать. А ты и так сегодня звезда программы. Гонёп выключил воду. Он стоял, глядя на свою окровавленную руку, с которой капала вода. — Мне не нужны твои подачки. Хёну вздохнул, словно общался с упрямым ребенком. — Это не подачка, Пак Гонёп. Это гигиена. Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Его тонкая рука с платком потянулась к его лицу , чтобы вытереть капли воды со щеки, или, может быть, коснуться разбитых костяшек. Реакция Гонёпа была мгновенной. Он резко развернулся и перехватил руку мальчика. На этот раз грубее, чем в классе. Он сжал тонкое запястье так, что Хёну тихо охнул, выронив платок. Белоснежная ткань упала на грязный пол, прямо в лужу воды. — Я сказал... — парень наклонился к нему. Теперь они были лицом к лицу. Гонёп — огромный, с мокрыми волосами, с тяжелым дыханием и ярости. И Хёну — хрупкий, пахнущий духами, с расширенными от неожиданности глазами. — ...Не трогай меня. Гонёп смотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде больше не было той усталой покорности. Там была стена. Бетонная стена с колючей проволокой. — Ты и твои дружки... — выдохнул сквозь зубы он, не отпуская запястье мальчика, чувствуя, как под его пальцами бьется чужой пульс. Быстро, испуганно. — Вы думаете, что всё вокруг — это ваша игровая площадка? Что людей можно ломать ради забавы? Хёну смотрел на него снизу вверх. Боль в запястье была острой, но он не пытался вырваться. Наоборот, он словно подался навстречу этой грубой силе. Его щеки слегка порозовели. — А ты опасный, когда злишься, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Мне это нравится больше, чем когда ты изображаешь мебель. Гонёп с отвращением отшвырнул его руку. Хёну пошатнулся, ударившись бедром о раковину, но удержался на ногах. Он потер покрасневшее запястье, на котором уже начали наливаться следы пальцев парня. Гонёп поднял свой рюкзак с пола. Он даже не взглянул на упавший платок, который теперь был безнадежно испорчен грязной водой. — Держись от меня подальше, — сказал он, проходя мимо парня к выходу. — И скажи своему королю, чтобы держал своих псов на поводке. Иначе в следующий раз я сломаю не парту. И не стену. Он вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка с потолка посыпалась на идеально уложенные волосы мальчишки. Хёну остался один. Он медленно сполз по стене, глядя на закрытую дверь. Его сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на свое запястье. Красные следы горели огнем. Он поднес руку к лицу и, прикрыв глаза, глубоко вдохнул запах, который остался на его коже после прикосновения парня. Запах дешевого мыла, пыли и... силы. — Сумасшедший... — выдохнул он в пустоту. На его губах появилась улыбка. Не насмешливая, не злая. Странная. — Он абсолютно сумасшедший. Я хочу его. Он наклонился и поднял грязный платок с пола. Он не выбросил его в мусорку. Он аккуратно свернул мокрую, грязную ткань и положил её в карман брюк.