Опасная зона

             Выход из шкафа был похож на аварийную разгерметизацию. Пак Гонёп буквально вывалился наружу. Резкий, беспощадный свет прожекторов ударил по сетчатке, а музыка — тот самый ускоренный бит теперь ревела так, что вибрировали зубы. Он пошатнулся, едва не сбив с ног Ма Минхвана, который тут же подскочил с телефоном, светя фонариком прямо в расширенные, безумные зрачки Гонёпа. — О-о-о! — заорал Минхван, перекрикивая басы. — Живые! И, кажется, горячие! Дружок, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку любви! Гонёп зажмурился, пытаясь закрыть лицо рукой от слепящего луча. Его вело. В голове был туман, в венах — огонь. Он хотел только одного: воздуха. Но воздуха ему не дали. Тень отделилась от стены с пугающей скоростью. Пи Хануль не просто подошел. Он возник перед ними, как черная стена, отсекая путь. Он даже не взглянул на Минхвана. Его ледяной, бешеный взгляд метнулся сначала к Хёну. Хануль цепко, по-хозяйски схватил мальчика за подбородок, резко поворачивая его лицо к свету, проверяя на наличие следов. Увидев раскрасневшиеся щеки и сбившийся воротник рубашки, он хищно раздул ноздри. А затем он развернулся к Гонёпу. Удар был коротким и жестким.Он с силой толкнул Гонепа в грудь, впечатывая его обратно в косяк открытой двери гардеробной. — Ты что себе позволил, мразь? — голос его был тихим, но в нем клокотала такая ярость, что стоящие рядом гости инстинктивно попятились. Гонёп, дезориентированный светом и алкоголем, не успел среагировать на толчок. Он ударился затылком о дерево, и боль ненадолго прояснила сознание. В нём проснулся уличный боец. Он медленно опустил взгляд на руку Хануля, которая теперь сжимала ворот его растянутой черной футболки, почти перекрывая кислород. — Руки... — прохрипел он. Его глаза налились кровью, губы искривились в оскале. — Убери свои грёбаные руки. Он перехватил его запястье . Его хватка была железной, пьяной, неконтролируемой. Он сжал  кисть «аристократа» так, что хрустнули суставы. — От тебя несёт грязью , — выплюнул Хануль, не отпуская ворот и глядя на Гонёпа с нескрываемым отвращением. — Если ты хоть пальцем коснулся его кожи... я тебя уничтожу. Прямо здесь. — Попробуй, — рыкнул тот, делая шаг навстречу, несмотря на то, что его шатало. — Давай. Сделай это. Воздух между ними заискрил. Хануль уже занес вторую руку для удара — холодного, расчетливого удара в челюсть, чтобы вырубить пьяного парня. Гонёп напрягся, готовый бить в ответ, грязно и жестоко. — Хани! Ли Хёну вклинился между ними, как лезвие ножа. Он не стал оттаскивать Хануля силой. Он просто положил свою ладонь поверх напряженного кулака , сжимающего футболку Гонёпа. — Отпусти его, — жестко приказал мальчик. Его игривость исчезла, в голосе зазвучал металл. Хануль замер, сверля Гонёпа ненавидящим взглядом. — Хёну, отойди. Этот урод... — Этот..Он..сейчас упадет сам, если ты на него дунешь, — холодно перебил мальчик. Он погладил костяшки пальцев Хануля, успокаивая его, но смотрел при этом прямо в глаза Гонёпу. — Он пьян в хлам. Не марай об него руки на моем празднике. Хануль медлил еще секунду, взвешивая желание сломать тому нос и просьбу мальчика. Наконец, он с силой оттолкнул парня от себя, словно выбрасывал мусор. — Вали отсюда, — процедил он, с лёгким раздражением стряхнув с ладони чужое прикосновение. — Пока я не передумал. Гонёп пошатнулся, восстанавливая равновесие. Его грудь тяжело вздымалась. Он хотел броситься на него, но тут его подхватили с двух сторон. — Пак Гонёп! Ты с ума сошел?! — испуганный голос Джиу ворвался в сознание. Она тянула его за руку прочь. — Пошли! Быстрее! — Брат, ты горишь! — Джун подставил плечо с другой стороны. — Ноги в руки и валим, пока охрана не пришла! Гонёп позволил им увести себя. Но перед тем как раствориться в толпе, он бросил последний взгляд назад. Хануль что-то жестко выговаривал Хёну, всё еще сжимая кулаки. А Хёну... Хёну стоял, прислонившись к стене, и смотрел вслед уходящему ему. На его губах играла едва заметная, порочная улыбка, а пальцы медленно касались собственной шеи — там, где еще минуту назад было его горячее дыхание. Гонёп сплюнул вязкую слюну на пол и, шатаясь, пошел к выходу, чувствуя, как ненависть к этому месту вытесняет алкогольный дурман. Пока Джиу пыталась отпоить Гонёпа ледяной водой, а тот стоял, уперевшись лбом в прохладное стекло окна и пытаясь унять дрожь в руках, Ли Джун решил быстро исчезнуть. — Я сейчас! Одна нога здесь, другая там! — бросил он с привычной бодростью.  — Проверю, не смылась ли моя прическа в унитаз. Он нырнул в длинный коридор, ведущий к гостевым комнатам. Здесь музыка звучала глуше, превращаясь в тяжелую вибрацию стен. В полумраке коридора, уставленного дорогими вазами, кто-то был. Джун услышал громкий смех и звон бутылок. Присмотревшись, он узнал компанию парней из параллельного класса — тех самых, что вечно ошивались на заднем дворе школы. Видимо, Хёну в своем великодушии (или безразличии) пустил сегодня всех подряд. Он хотел проскользнуть мимо незамеченным, но его взгляд зацепился за движение в глубокой тени, в нише у окна. Там стояли двое. Парень привалился спиной к стене, лениво, почти скучающе, а девушка — какая-то(видимо из его класса) в блестящем платье — висела у него на шее, что-то шепча и хихикая. Сердце  пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Этот силуэт он узнал бы из тысячи. Кожаная куртка с потертостями. Небрежная поза. И, главное, торчащий из заднего кармана край красной банданы. Ан Тэ-хо. Анти. Джун замер, вжавшись плечом в угол поворота. В голове, как назло, вспыхнули воспоминания, яркие, как недавний сон. Вот Анти прижимает его к стенке — так близко, что он чувствовал запах его сигарет. Тяжелый взгляд, от которого подкашивались ноги. Вот его горячий шепот прямо в ухо : «Встретимся после уроков, Рыжий...» Джун думал, что это что-то значит. Он верил, что между ними пробежала искра. Та самая, электрическая. Но сейчас Анти стоял здесь. Девушка потянулась к нему, и он не оттолкнул её. Он просто позволил ей себя поцеловать. Это был не поцелуй страсти — скорее пьяный, небрежный жест. Анти даже не обнял её в ответ, его руки оставались в карманах, а глаза, кажется, смотрели куда-то в потолок. Но он позволил этому случиться. Для Джуна этого было достаточно. Картинка перед глазами поплыла. Анти, тот самый Анти, который заставлял его сердце замирать, сейчас был с какой-то девчонкой. Тот вдруг повернул голову в сторону коридора, словно почувствовав взгляд. Джун в панике шарахнулся назад, едва не сбив вазу. Он развернулся и практически вбежал в ближайшую ванную комнату, дрожащими руками запирая замок на щелчок. Внутри было тихо и стерильно ярко. Он прижался спиной к двери, сползая вниз. Его дыхание было рваным, как после марафона. Он подполз к раковине, включил воду на полную мощь, чтобы заглушить собственные мысли, и поднял взгляд на зеркало. На него смотрел испуганный парень с красными волосами и неестественно бледным лицом. — Глупый... — прошептал он своему отражению, и голос предательски дрогнул. — Глупый, тупой Джун. Он сжал края раковины так, что пальцы побелели. — Напридумал себе... — он нервно хохотнул, но звук вышел жалким, всхлипывающим. — Джиу же говорила. «Джун, сними розовые очки. Это Анти. Он играет». Он ведь правда поверил. Поверил в этот шепот, в эти взгляды. Он моргнул, и горячая, тяжелая слеза скатилась по щеке, оставляя мокрый след. Это было так не похоже на него. Ли Джун никогда не плакал. Он был «Перчиком», вечным двигателем, улыбкой компании. Он яростно стер слезу тыльной стороной ладони, размазывая её по лицу. — Прекрати, — скомандовал он себе, глядя в покрасневшие глаза в зеркале. — Не реветь. Ты не девчонка. Он набрал в ладони ледяной воды и плеснул себе в лицо, смывая слабость. Раз, другой. Пока кожа не онемела. Он выпрямился, стряхивая капли с ресниц. Он посмотрел на себя — мокрого, жалкого, но пытающегося собраться. — Всё нормально, — прошептал он, глядя в зеркало и насильно растягивая губы в привычную, широкую улыбку. Она вышла кривой и болезненной, но это была защита. — Он ведь мне ничего не обещал. Правда? Ничего не было. Джун глубоко вздохнул, пытаясь запихнуть разбитое сердце куда-то поглубже, под ребра, и потянулся к ручке двери. Гонёп ждет. Друзьям нужен веселый Джун, а не этот... разбитый идиот. Дверь ванной открылась, и он вылетел в коридор, словно пробка из бутылки шампанского. — Опа! А вот и я! — громко объявил он, подлетая к друзьям. Его голос звенел, эхом отражаясь от стен холла. — Смыл с себя грехи, поправил прическу и готов хоть сейчас на обложку журнала! Ну, или в полицейский участок, судя по виду нашего «Скалы». Он хлопнул Гонёпа по здоровому плечу, широко улыбаясь. Улыбка была безупречной. Яркой, ослепительной, растянутой от уха до уха. Той самой, которой он обычно обезоруживал учителей. Гонёп, уже немного пришедший в себя после ледяной воды, лишь хмуро кивнул, всё еще чувствуя привкус желчи и стыда во рту. Ему было не до анализа чужих эмоций. Джиу, которая до этого с тревогой вглядывалась в бледное лицо Гонёпа, резко повернула голову к нему. Она знала его с младших классов. Она знала, как он улыбается, когда ему весело. Она знала, как он улыбается, когда врет. Сейчас он болтал без умолку, пока они шли к выходу из особняка. — Слушайте, а креветки реально были топ! Жаль, я карманы не набил. Джиу, ты видела тот шоколадный фонтан? Я клянусь, если бы не этот дурацкий шкаф, я бы нырнул туда головой! А музыка? Ну, бит так себе, но качает, да? Он тараторил, размахивал руками, смеялся над собственными шутками, заполняя собой каждую секунду тишины, чтобы никто, не дай бог, не спросил, почему он так долго был в туалете. Они вышли за массивные двери. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, остужая разгоряченную кожу. Шум вечеринки остался позади, приглушенный толстыми стенами. Джиу довела их до самых кованых ворот, где уже дежурили такси и редкие машины родителей. — Всё, — она остановилась, кутаясь в свою кофту, наброшенную поверх платья. — Дальше сами. Гонёп, сразу домой и спать. Джун... Она запнулась. В свете уличного фонаря лицо рыжего на мгновение потеряло защиту. Он перестал улыбаться, просто выдохнул, глядя на ночное небо. И она увидела. Она увидела покрасневшие уголки его глаз, которые он так старательно тер. Увидела, что ресницы всё еще влажные и слипшиеся. Увидела, как мелко подрагивают его пальцы, сжимающие край кожаной куртки. Её сердце сжалось. Она открыла рот, чтобы спросить: «Что случилось? Кто тебя обидел? Ты видел кого-то?» Джун заметил её взгляд. Он тут же встрепенулся, снова натягивая на лицо маску беззаботного клоуна. — Что? У меня тушь потекла? А, блин, я же не крашусь! — он хохотнул, но в глазах стояла такая тоска, что ей стало физически больно. «Не сейчас, — поняла она. — Если я спрошу сейчас, он рассыплется прямо здесь, на асфальте. Или соврет еще сильнее». Она медленно выдохнула, подавляя в себе желание обнять этого рыжего дурака. — Джун, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. Серьезно и твердо. — Доведи Гонёпа до остановки. И напиши мне, как будешь дома. Сразу же. — Есть, мэм! — он отсалютовал ей, криво улыбаясь. — Будет сделано в лучшем виде! — Встретимся в школе, — бросила она напоследок, переводя взгляд с одного побитого жизнью друга на другого. Она развернулась и пошла обратно к дому, чувствуя спиной, как Джун изо всех сил старается держать спину прямо, а Гонёп угрюмо плетется рядом. Сегодняшний вечер разбил что-то важное в каждом из них.

***

Вечеринка умирала. Гул внизу стих, сменившись лишь редким звоном убираемой посуды и шарканьем уставшего персонала. Ли Хёну стоял в своей огромной спальне, где царил идеальный порядок и прохладный полумрак. Он не включил верхний свет, довольствуясь лишь сиянием городской панорамы за панорамным окном. Он медленно провёл пальцами по краю глубокого выреза рубашки, обнажённые ключицы на мгновение дрогнули, и коснулся своей шеи. Там всё еще горело. Фантомное ощущение. Тяжелое, влажное, спиртовое дыхание Пак Гонёпа. Этот низкий, звериный звук, который вибрацией прошел сквозь его тело в темноте шкафа. Он закрыл глаза, закусив губу. «Черт...» Он не ожидал, что тот окажется таким... горячим. Не в плане внешности — это было очевидно, — а в плане энергетики. Это была не та рафинированная, скучная страсть, к которой он привык в своем кругу. Это было что-то грубое, грязное, настоящее. Как удар под дых. Он всё еще чувствовал, как дрожали руки Гонёпа, сдерживающие силу. И это возбуждало его сильнее любого наркотика. Тихий стук в дверь прервал его мысли. Даже не стук — просто уверенный поворот ручки. Мальчик не обернулся. Он знал, кто это. Только один человек входил к нему без приглашения в такое время. Пи Хануль. Шаги были тяжелее обычного. Хануль тоже выпил, и немало. В зеркальном отражении окна мальчик увидел, как темная фигура приблизилась к нему со спины. — Ты всё еще здесь? — тихо спросил мальчик, глядя на отражение парня. — Я думал, ты уехал. — И оставить именинника одного? — голос того был хриплым, пропитанным дорогим виски и усталостью. — После такого... шоу? Он подошел вплотную. От него веяло холодом улицы и терпким табаком. В его руке блеснула маленькая бархатная коробочка. Он небрежно отбросил её на комод, даже не открывая, словно упаковка была лишней, и вытащил содержимое. В полумраке сверкнула тонкая, изящная платиновая цепочка. Холодный металл, похожий на змейку. — Как же без подарка, — прошептал он , вставая прямо за спиной мальчика. — Я знаю, ты любишь... украшения. Особенно на шее. Он поднял руки, заводя цепочку вокруг шеи Хёну. Холодный металл коснулся разгоряченной кожи, и мальчик невольно вздрогнул от контраста. Хануль медленно, с пьяной тщательностью застегнул крошечный замок на затылке. Его пальцы задержались там, поглаживая позвонки, а затем скользнули вниз, на плечи. — Нравится? — выдохнул он ему в ухо. — Красивая, — мальчик коснулся цепочки пальцами, глядя в окно. — Спасибо, Хани. Хануль не отстранился. Наоборот, он прижался к его спине всем телом, по-хозяйски, тяжело. Его руки скользнули с плеч вниз, по шелку рубашки, и легли на талию . Сжали её — крепко, властно, почти до боли. — Ты сегодня ходил по краю, Хёну, — пророкотал он, и в его голосе прозвучали опасные нотки ревности, смешанной с желанием. — Я был на грани. Ты видел. Он притянул его ближе к себе, вдавливаясь в него бедрами. — Мне нужно остыть, — шепнул он, и его рука на талии сдвинулась ниже, очерчивая бедренную кость. — Слишком много огня для одного вечера. Ты тоже перегрелся... с этой дворняжкой. Хёну хотел что-то ответить, отшутиться, как обычно, но он не дал. Он наклонился и прижался губами к шее мальчика — именно к тому месту, где пульсировала вена. Поцелуй был мокрым, горячим и собственническим. Хануль не спрашивал разрешения. Он метил территорию. Он стирал память о дыхании Гонёпа, заменяя её своим прикосновением. Он глубоко вдохнул, уткнувшись носом в изгиб шеи, жадно втягивая запах персиков. — Я соскучился... — пьяно пробормотал он, целуя кожу снова и снова, поднимаясь к уху. — Соскучился по твоему запаху. По настоящему запаху. Без примеси чужого пота. Хёну запрокинул голову, чувствуя, как холодная цепочка натягивается на горле, а горячие губы обжигают кожу. Мысли о Гонёпе начали растворяться в этой привычной, темной и тягучей страсти, которую предлагал ему Хануль. Руки парня скользнули еще ниже, грубо и жадно сжимая ягодицы мальчика через тонкую ткань брюк. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым, полным алкогольного возбуждения и собственнического голода. Он не хотел ждать, не хотел нежности — он хотел взять своё, пометить территорию окончательно. Он резко дернул мальчика за бедра, разворачивая его к себе лицом, и тут же подался вперед, намереваясь впиться в его губы поцелуем. Хёну, поддавшись инерции, поднял затуманенный взгляд... и мир качнулся. В зыбком полумраке спальни, в игре теней от ночного города, лицо напротив вдруг исказилось. Вместо привычных, холодных черт Хануля он на долю секунды увидел Пак Гонёпа. Того самого — с бешеными, расширенными зрачками, с влажными от пота волосами, прилипшими к вискам, и с тем самым звериным оскалом, который был в шкафу. Ему даже почудился тот запах — резкий, горячий запах дешевого алкоголя и разгоряченного тела, перебивший аромат дорогого виски парня напротив. Это наваждение было настолько ярким и мощным, словно удар током. Хёну задохнулся, его сердце пропустило удар, а по спине пробежал мороз. Он резко, инстинктивно уперся ладонями в грудь Хануля, останавливая его в сантиметре от своих губ. — Хани... подожди... — выдохнул он, и его голос дрогнул, выдавая смятение. Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Перед ним снова стоял Пи Хануль — нахмуренный, с потемневшими от желания глазами, не понимающий, почему его оттолкнули. Мальчик моргнул, прогоняя остатки миража, и мягко, но настойчиво отстранился, убирая руки парня со своих бедер. — Подожди, — повторил он тише, проводя ладонью по своему лбу, словно пытаясь стереть увиденное. — Не сейчас. Я... я сегодня с самого утра на ногах из-за этого дня рождения. Он сделал шаг назад, к окну, увеличивая дистанцию. — У меня голова раскалывается так, что я сейчас упаду. Я устал, Хануль. Правда. Слишком много людей, слишком много шума... Я просто хочу тишины. Тот застыл на месте. Его руки, лишенные тепла тела , бессильно опустились, но кулаки сжались. Он тяжело дышал, пытаясь справиться с отказом, и в его взгляде читалась смесь обиды и уязвленной гордости. — Устал? — переспросил он глухо, сверля его тяжелым взглядом. — То есть для «игры» в шкафу ты не устал, а для меня у тебя болит голова? Он шагнул к мальчику, заглядывая ему в глаза с пьяной, детской обидой: — Разве ты по мне не скучал? Я ждал, пока все эти идиоты уйдут, чтобы остаться с тобой. А ты меня выставляешь? Хёну вздохнул. Он видел, что тот на взводе. Он подошел к нему снова, но не для того, чтобы продолжить, а чтобы успокоить. Он коснулся прохладными пальцами щеки парня, ласково поглаживая скулу. — Скучал, — мягко прошептал он, глядя в темные глаза напротив и мастерски скрывая своё внутреннее потрясение от видения с Гонёпом. — Конечно, скучал. Он провел большим пальцем по нижней губе парня, но когда тот попытался перехватить его палец губами, мальчик мягко отнял руку. — Но давай не сегодня, Хани, — твердо закончил он, отступая окончательно. — Сегодня я пустой. Поезжай домой, выспись. В другой ... в другой раз я буду весь твой. Он отвернулся к окну, обхватив себя руками за плечи, давая понять, что разговор окончен. Хануль постоял еще несколько секунд за его спиной, борясь с желанием наплевать на слова и сделать по-своему, но в итоге лишь с досадой выдохнул и вышел, громко хлопнув дверью. Хёну остался один. Он коснулся пальцами своих губ, которые так и не поцеловал Гонёп, и в тишине комнаты прошептал: — Черт бы тебя побрал, Пак Гонёп. Дверь спальни мальчика захлопнулась за спиной парня с глухим, окончательным звуком. Он постоял в коридоре пару секунд, тяжело дыша и упираясь лбом в прохладную стену. Внутри него бушевал ураган. Смесь дорогого виски, уязвленной гордости и неудовлетворенного, болезненного желания разрывала его на части. Ему нужно было остыть. Срочно. Иначе он просто разнесет этот дом к чертям. Он дёрнул край воротника, словно пытаясь стряхнуть невидимую удавку, и, не глядя по сторонам, направился не к выходу, где его ждал водитель, а в противоположную сторону — к крытому бассейну, который находился в левом крыле особняка. Там должно было быть тихо. Темно. И холодно. Он распахнул стеклянные двери, впуская влажный запах хлорки и ночи. Огромная чаша бассейна подсвечивалась изнутри мягким голубым светом, отчего вода казалась светящимся желе. Но тишины там не было. Посреди идеально гладкой поверхности воды расходились круги. Кто-то там был. Хануль нахмурился, его рука замерла на пуговице рубашки. Кто из гостей посмел остаться? В центре бассейна, лениво дрейфуя на спине, плескался Ма Минхван. Он выглядел абсолютно сюрреалистично. Он был без верха — его худое, жилистое тело блестело от воды в голубом свете. Но при этом он остался в своих дизайнерских брюках, которые теперь тяжелым грузом тянули его ко дну, и... в дурацкой неоновой панаме, которую он натянул по самые брови. В одной руке он сжимал початую бутылку виски, которую держал над водой, как факел статуи Свободы, а другой лениво греб, создавая брызги. Услышав шаги, он перевернулся в воде, едва не утопив панаму, и уставился на вошедшего. Его глаза, тоже мутные от алкоголя, радостно сузились. — Опаньки! — его голос эхом отразился от кафельных стен. — Смотрите, кто пришел! Наш темный рыцарь! Минхван подплыл к бортику, шлепая мокрыми штанинами, и поставил бутылку на край. — А я тут думаю... — он хихикнул, стряхивая воду с носа. — Чего так тихо стало? Неужели принц выгнал своего верного хищника из спальни, даже не дав косточку? Он нагло, оценивающе оглядел взъерошенного, злого лидера, который стоял над ним, сжимая кулаки. — Ты выглядишь напряженным, Хани, — протянул Минхван, делая глоток прямо из горла. — Прямо искришь. Прыгай сюда. Водичка — огонь. Остужает... всё, что нужно. Хануль смотрел на него сверху вниз с холодным презрением, но в глубине души он понимал: этот клоун прав. Ему нужно именно это. Влажный, тяжелый воздух бассейна, пропитанный хлоркой, ударил в нос, но это было лучше, чем запах мальчика , который теперь вызывал тошноту.Его грудь ходила ходуном. Кровь стучала в висках, требуя выхода агрессии. Он не ответил на подначку. Вместо этого он резким движением рванул пуговицы на своей черной рубашке. Ткань затрещала, пара пуговиц отлетела, со звоном ударившись о кафель. Хануль сдернул рубашку с плеч и небрежно швырнул её на ближайший шезлонг. Под светом неоновых ламп его тело выглядело как высеченное из мрамора. Безупречный рельеф мышц, широкая спина, очерченные кубики пресса — результат долгих часов в спортзале, где он выбивал из себя злость. Но сейчас эта красота была холодной, пугающей. Он не вошел в воду. Он тяжело опустился на край шезлонга, широко расставив ноги, и откинулся спиной назад, упираясь локтями в мягкую обивку. Он запрокинул голову, глядя в темный потолок, и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Его грудная клетка вздымалась и опадала в рваном ритме. Он был похож на хищника, который упустил добычу и теперь зализывал уязвленное самолюбие. В бассейне стало тихо. Минхван, который ожидал, что тот прыгнет к нему или хотя бы начнет орать, разочарованно цокнул языком. — Ску-у-учно, — протянул он, болтаясь в воде как поплавок. — Ты такой душный, Хани. Даже разделся с таким лицом, будто одолжение сделал человечеству. Хануль не реагировал. Он лежал с закрытыми глазами, игнорируя присутствие шута. Мин прищурился. В его пьяных глазах мелькнула злая искра. — Ну и сиди. Сгорай там от своего недотраха. Он сделал глубокий вдох, набрал полные легкие воздуха и... резко ушел под воду. Без всплеска. Просто камнем пошел на дно. Водная гладь сомкнулась над его неоновой панамой, которая тут же всплыла, оставшись одиноко покачиваться на поверхности. Секунда. Пять. Десять. В бассейне воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь гудением фильтров. Хануль сначала даже не открывал глаз. Он думал, это очередная клоунада. Минхван любил внимание. Сейчас вынырнет и заорет. Пятнадцать секунд. Тишина становилась давящей. Вода успокоилась, став зеркально гладкой. Панама дрейфовала к бортику. Хануль нахмурился, не меняя позы. — Хватит, — глухо бросил он в потолок. — Вылезай. Это не смешно. Двадцать секунд. Ни звука. Ни пузырька воздуха. Под голубой подсветкой толщи воды было видно смутное темное пятно на дне. Оно не двигалось. Хануль медленно открыл глаза. Он сел, напрягая пресс. Его взгляд упал на неподвижную воду. Холодок пробежал по спине. Не страх, нет. Скорее раздражение от того, что этот придурок может реально утонуть в бассейне . — Мин-хван! — рявкнул он, вставая и подходя к самому краю. Он вгляделся в глубину. Тело на дне лежало неподвижно, раскинув руки. Хануль выругался сквозь зубы. Он уже готов был прыгнуть, наплевав на брюки, как вдруг... БА-БАХ! Вода перед ним взорвалась фонтаном брызг. Минхван вылетел на поверхность прямо у его ног , жадно, со свистом хватая ртом воздух. Он вцепился мокрыми руками в бортик бассейна, его волосы прилипли к лицу, а глаза были красными от хлорки и безумными. Он закашлялся, выплевывая воду, и поднял голову на него. Хануль отшатнулся от неожиданности, но устоял. Ледяные брызги попали на его горячую, голую грудь, стекая вниз по прессу. — Ты... больной ублюдок, — тихо, с ледяной яростью произнес он, глядя на задыхающегося парня внизу. Минхван, отдышавшись, поднял на него взгляд. И вдруг расхохотался. Хрипло, лающе, истерично. — Испугался? — просипел он, стирая воду с лица. — Признайся, Хани... У тебя очко сжалось. Ты думал, я сдох. Он подтянулся на руках, нависая подбородком над бортиком, прямо у ног лидера. — А знаешь, почему я не сдох? — Мин улыбнулся, и эта улыбка была больше похожа на оскал. — Потому что дерьмо не тонет, Хануль. Мы с тобой — одно поле ягоды. Мы не тонем. Мы всплываем. Хануль смотрел на него сверху вниз с нескрываемым раздражением. Он медленно наклонился, уперев руки в колени, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Мина. — Если ты еще раз устроишь такой цирк, — прошептал он, и его голос был холоднее воды в бассейне, — я лично нажму тебе ногой на голову и подержу, пока пузыри не закончатся. — Попробуй, — тот дерзко лизнул свои мокрые губы, глядя на капли воды на груди парня. — Может, хоть это тебя развлечет, раз Хёну не дал. Воздух между ними заискрил напряжением. Два хищника — один мокрый и безумный, другой сухой и яростный — смотрели друг на друга, готовые вцепиться в глотку. Эти слова должны были стать пощечиной, но для Хануля они прозвучали как приглашение в ад. В его глазах, темных и пустых, как выключенный монитор, вдруг загорелся страшный, веселый огонек. Тот самый, который бывает у людей, решивших сжечь свой дом, чтобы не убираться в нем. Он медленно, тягуче растянул губы в улыбке — холодной, кривой, напоминающей шрам. Это была не улыбка счастья. Это была улыбка Джокера, который наконец-то перестал притворяться нормальным. — Развлечь? — тихо переспросил он. Резким, смазанным движением он выхватил бутылку виски из рук приятеля. Стекло глухо звякнуло о зубы, когда он с силой, почти грубо вставил горлышко прямо в ухмыляющийся рот парня. — Пей, — приказал он. Не громко. Шепотом, от которого вибрировал воздух. — Залей это в себя. До дна. Он наклонил бутылку вертикально вверх, не давая тому ни вдохнуть, ни отстраниться. Минхван не сопротивлялся. Он подался вперед, навстречу этому грубому «кормлению», как голодный зверь. Его неоновая панама которую он успел подобрать , державшаяся на честном слове, не выдержала этого рывка — она медленно сползла с мокрой головы и шлепнулась в воду, открывая спутанные, прилипшие к лбу волосы. Но ему было плевать. Он смотрел прямо в безумные глаза Хануля и глотал. Жадно. Давясь. Захлебываясь. Его кадык судорожно дергался, пропуская огненную жидкость. Длинные серебряные серьги-цепочки в его ушах мотались из стороны в сторону в такт глоткам, со звоном ударяясь о мокрую шею. Виски текло мимо рта, струилось по подбородку, смешиваясь с хлорированной водой бассейна, капало на голую грудь. Это было отвратительно и гипнотически одновременно. Минхван напоминал Чеширского Кота, который, даже захлебываясь, продолжает улыбаться сквозь стекло бутылки. В его глазах плескался чистый, дистиллированный восторг: «Да, Хани. Ломай меня. Топи меня. Только будь со мной». Хануль смотрел на это, не мигая. Его рука сжимала горлышко бутылки до побеления костяшек. Он чувствовал, как пульсирует чужое горло под его рукой, и эта вибрация странным образом успокаивала ту бурю, что бушевала внутри. Когда тот начал задыхаться, судорожно хватая воздух носом, он резко убрал бутылку. Мин согнулся пополам, кашляя и смеясь одновременно. Брызги слюны и виски летели во все стороны. — Вкусно... — прохрипел он, поднимая на него красные, слезящиеся глаза, в которых не было ни капли рассудка. — Как поцелуй... который я сегодня не получил. Он облизнул губы, слизывая остатки алкоголя, и снова расплылся в этой жуткой, широкой улыбке. Хануль смотрел на него сверху вниз. Его собственная улыбка стала шире, обнажая зубы. В этом мокром, полуголом, захлебывающемся парне он видел свое отражение. Свою тень. — Ты грязь, Ма Минхван, — ласково, почти с восхищением произнес он. Он наклонился и, схватив его за мокрые волосы, снова притянул его лицо к своему, почти касаясь носом носа. — Мы с тобой — два куска дерьма в элитном бассейне. — Ага, — выдохнул Мин, глядя на его губы как на икону. — И мы сейчас пойдем на дно. Вместе. Хануль хмыкнул. А затем просто разжал руки и позволил инерции сделать своё дело. Он не стал сопротивляться гравитации. Он рухнул вперед, прямо в воду, накрывая собой приятеля. Они ушли под воду клубком, сплетаясь конечностями, в безумном, пьяном танце, где не было ни верха, ни низа, только холодная синева и общее на двоих сумасшествие.

***

      Глубокая ночь окончательно вступила в свои права, превращая огромный особняк в склеп, наполненный дорогими вещами и гулкими воспоминаниями о закончившемся празднике. В спальне Ли Хёну было так тихо, что звук собственного дыхания казался оглушительным. Он лежал под тяжелым шелковым одеялом, но прохлада кондиционера не спасала — внутри всё еще бушевал пожар, который не смог потушить даже Хануль со своей предсказуемой страстью. Он перевернулся на бок, зарываясь лицом в подушку, но перед глазами, как на заевшей кинопленке, снова и снова прокручивались те семь минут. Темнота шкафа. Запах чужого пота и терпкого спирта. И он. Хёну закрыл глаза, и воображение услужливо дорисовало каждую деталь. Он кожей чувствовал ту самую стену за спиной и тяжелую, раскаленную массу тела Пак Гонёпа перед собой. В памяти всплывало, как двигались его плечи — широкие, непокорные, затянутые в дешевый хлопок. Как пульсировала вена на его шее, когда он сдерживал рык. — Ты с ума сошел, Ли Хёну... — прошептал он в пустоту комнаты, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Его рука, тонкая и ухоженная, медленно скользнула по шелку пижамы вниз. Сначала он просто очертил линию ребер, чувствуя, как бешено колотится сердце, а затем пальцы зарылись под пояс пижамных штанов. Хёну издал короткий, блаженный стон, который тут же заглушил, впиваясь зубами в собственную нижнюю губу. Это не было механическим действием. Он не спешил. Он ласкал себя медленно, дразняще, повторяя те траектории, по которым сегодня скользил его взгляд, когда он изучал парня. Он вспоминал лицо Гонёпа так близко от своего. Эти острые, словно высеченные из гранита скулы. Грубые, обветренные губы, которые были в миллиметре от его собственных. Хёну буквально физически ощущал тот момент в шкафу, когда из груди парня вырвалось это утробное, кошачье мурчание. Эта вибрация до сих пор жила внизу живота, заставляя его тело выгибаться дугой на мягких простынях. — Черт... — выдохнул он, сильнее сжимая веки. Он представлял, что это не его собственные пальцы касаются кожи, а те самые мозолистые, огромные ладони Гонёпа. Те, что впечатывались в стену над его головой. Как бы они ощущались на его талии? Как бы они сжали его, если бы Гонёп перестал «сдерживаться»? Хёну одурманило это осознание. Его, принца, у ног которого лежала вся школа, по которому сходили с ума лучшие из лучших, так легко вывел из равновесия какой-то уличный хулиган, от которого несло дешевой выпивкой. Это было неправильно. Это было унизительно. И это было самое возбуждающее, что он когда-либо испытывал. Он зарылся под одеяло с головой, создавая свой собственный, тесный и душный кокон, напоминающий тот шкаф. В темноте он продолжал ласкать себя, чувствуя, как жар приливает к лицу. Мысли путались: Хануль, цепочка на шее, Мин-хван... всё это казалось блеклым картоном по сравнению с той живой, необузданной энергией, которую он почувствовал от Пак Гонёпа. В порыве внезапного раздражения на самого себя мальчика резко вытащил руку и несколько раз с силой хлопнул по одеялу, по дорогому матрасу, словно наказывая постель за свои мысли. — Идиот, — прошипел он, чувствуя, как горят щеки. — Ли Хёну, ты просто идиот. Он всегда был тем, кто разбивал сердца. Тем, за кем бегали. Тем, кто милостиво позволял себя любить. А теперь он лежал глубокой ночью, прячась от самого себя, и не мог выкинуть из головы образ парня, который даже не соизволил его поцеловать. Хёну свернулся калачиком, натягивая одеяло до самого подбородка, и уставился в темноту. Улыбка — порочная, предвкушающая и немного испуганная — медленно расплылась по его лицу. Нетерпение жгло его изнутри. Ему не нужны были разговоры, не нужны были новые игры или провокации. Ему просто жизненно необходимо было, чтобы поскорее наступило утро. Просто чтобы войти в класс и снова увидеть это лицо. Посмотреть в эти мутные, тяжелые глаза и понять, помнит ли «Скала» то же самое, что заставляет мальчика сгорать в своей постели. Ночь казалась бесконечной, а желание просто увидеть его — невыносимым.