Опасная зона

             Уроки наконец закончились, но для Гонёпа этот день казался бесконечным, растянувшись в липкую, болезненную вечность. Джун и Джиу застряли в школе — у них горели какие-то хвосты по итоговым проектам. Джун, едва не плача и проклиная систему образования, рвался проводить друга, но Гонёп жестко его отшил. Натянув свою излюбленную, выцветшую черную худи прямо поверх форменной футболки, он наглухо затянул шнурки капюшона. Баскетбольные шорты он переодевать не стал: натягивать узкие джинсы на распухшую, как переспелая слива, лодыжку было бы изощренной пыткой. — Забей, Джун, — бросил он, пряча руки в карманы-кенгуру. — Не маленький, не заблужусь. До остановки два шага. Но эти «два шага» превратились в настоящий ад. На улице погода решила поддержать его паршивое настроение. Зарядил мелкий, противный дождь. Он не лил стеной, а нудно моросил, покрывая асфальт скользкой пленкой и пробирая до костей промозглой, прохладной сыростью. Гонёп шел, ссутулившись, превратившись в темное, мрачное пятно на фоне серой улицы. Капюшон скрывал его лицо, но по искаженной, напряженной линии челюсти было ясно, чего ему стоит каждый шаг. Он тяжело опирался на здоровую левую ногу, а правую лишь слегка приволакивал, стараясь переносить вес на носок. Каждое касание асфальта отзывалось тупой, стреляющей болью. Черная ткань худи быстро потемнела от влаги, а голые икры под шортами покрылись мурашками от холодного ветра. Он был упрям. Как настоящий бродячий пес, который не привык скулить и просить помощи, даже когда с трудом переставляет лапы. За этим тяжелым, мучительным шествием сквозь пелену дождя и тонированное стекло наблюдали. Ли Хёну сидел на заднем сиденье своего черного, бесшумного седана премиум-класса. В салоне пахло дорогой кожей, а климат-контроль поддерживал идеальную температуру. Дворники мерно, гипнотически смахивали капли с лобового стекла. Машина медленно, словно хищник в засаде, катилась вдоль тротуара, сохраняя дистанцию. Хёну смотрел на сгорбленную, широкую спину в черном худи. На то, как Гонёп спотыкается, как замирает на секунду, чтобы перевести дух, и снова упрямо тащится вперед. Там, в медпункте, Хёну играл. Он провоцировал, дразнил, выводил на эмоции, наслаждаясь властью и тем густым, темным электричеством, что искрило между ними. Но сейчас, глядя на парня вот так — один на один с дождем и болью, — он почувствовал нечто иное. Странное, колющее чувство где-то под ребрами, не имеющее ничего общего с насмешкой. Он хотел помочь. Иррационально, сильно, без всяких скрытых мотивов. Ему просто невыносимо было смотреть, как эта «Скала» упрямо крошится под дождем. — Господин Ли, — тихо подал голос водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Мы поедем домой? Мальчик перевел взгляд на небольшую коробочку, которую он выпросил у школьного врача еще до конца уроков. Мощная противовоспалительная и обезболивающая мазь, которая стоит больше, чем Гонёп тратит на еду за неделю. Он знал Гонёпа. Этот уличный упрямец ни за что не сядет в дорогую машину. Он скорее упадет в обморок от болевого шока на этой остановке, чем позволит «мажору» довезти его с комфортом, боясь испачкать кожаные сиденья своей мокрой одеждой или просто из своей дурацкой, непробиваемой гордости. Но упрямство Хёну было другого сорта. Изысканного и абсолютно непреклонного. — Остановите здесь, — скомандовал он. Водитель мягко нажал на тормоз и потянулся за зонтом-тростью. — Господин, дождь... Вы промокнете. — Я сам. Хёну не стал ждать. Он распахнул тяжелую дверь и шагнул прямо в серую, мокрую морось. Никакого зонта. Никаких телохранителей. Ледяные капли тут же упали на его идеальную укладку, заставив темные пряди прилипнуть к лбу. Дорогая, тонкая ткань белой рубашки, накинутой поверх футболки, мгновенно начала впитывать влагу, облепляя плечи. Но ему было плевать. Он захлопнул дверь и быстрым, решительным шагом направился наперерез хромающей фигуре. Гонёп услышал быстрые шаги по лужам сзади и рефлекторно напрягся, готовясь к драке — инстинкты подворотни не дремали даже при травме. Он поднял голову из-под мокрого капюшона, и его глаза расширились. Перед ним, прямо посреди блестящего от дождя тротуара, стоял Хёну. Мокрый. С растрепанными волосами, по которым стекали капли. И без своей фирменной, наглой ухмылки. — Ты... — парень замер, едва не потеряв равновесие от неожиданности. — Ты совсем больной? Ты какого хрена тут под дождем забыл? — Гуляю, — легко ответил мальчик, изящно стряхивая капли с ресниц. Он подошел вплотную, игнорируя то, как парень инстинктивно ощетинился. — А ты, я смотрю, решил устроить косплей на подбитого терминатора? Очень правдоподобно. — Отвали, Ли, — устало, почти обреченно выдохнул Гонёп. Сил огрызаться по-настоящему уже не было. Он поежился, пряча руки глубже в карманы худи.  — Залезай обратно в свою шикарную тачку, пока корона не заржавела. Мне не до твоих приколов. Он попытался обойти его, но мальчик сделал плавный шаг в сторону, снова преграждая путь. — Я прекрасно знаю, что в машину ты не сядешь, — спокойно произнес он, глядя прямо в мутные, потемневшие от боли глаза парня. — Твое уличное эго слишком раздуто, чтобы принять помощь от такого, как я. Ты же у нас гордый волк-одиночка, верно? — Если знаешь, так какого хрена стоишь на дороге? — рявкнул тот, чувствуя, как нога ноет всё сильнее от стояния на одном месте. — Дай пройти. Вместо ответа мальчик вытащил из кармана брюк бело-синюю коробочку с мазью. Быстрым, почти агрессивным движением он вытащил руку парня из кармана кенгуру и вложил картонку ему прямо в широкую ладонь. — Возьми это, — голос утратил всю свою игривую текучесть. Он звучал твердо и требовательно. Бескомпромиссно. Гонёп уставился на мазь, потом перевел тяжелый взгляд на мальчика, и его губы скривились. — Я же сказал, мне от тебя ничего не надо. Забери свои подачки и... Он попытался впихнуть мазь обратно, но Хёну перехватил его запястье. Крепко. Точно так же, как Гонёп держал его совсем недавно в медпункте. Их взгляды снова столкнулись, прошивая дождевую морось насквозь. — Прекрати строить из себя героя, Пак Гон-ёп, — жестко, с нажимом прошептал мальчик, не отпуская его руку. Капли дождя стекали по его щекам, но он даже не моргал. — Ты не на ринге, и никто не выдаст тебе медаль за то, что ты дохромаешь до дома с порванными связками. Это хорошая мазь. Снимет отек и боль. Дома намажешь. Стиснув зубы, парень замер — по скулам перекатилось упрямое напряжение. Его дико раздражала эта забота. Раздражало то, как мокрый шелк рубашки лип к ключицам мальчика, делая его похожим на мокрого, но чертовски упрямого кота. Раздражало, что этот избалованный мажор стоит под ледяным дождем ради него. — Почему тебе не плевать? — процедил парень, всё еще пытаясь вырвать руку. — Какая тебе вообще разница, что с моей ногой? Иди играй с Ханулем. Тот вдруг улыбнулся. Тепло. Почти нежно, но с неизменной кокетливой искрой, которая никуда не исчезла, а лишь стала глубже. Он чуть склонился к нему, так близко, что парень снова почувствовал этот запах персиков, теперь смешанный с запахом озона и дождя. — Потому что я не выношу, когда то, на что мне приятно смотреть, портится, — промурлыкал он почти в самые губы парню. — И потому что я очень хочу увидеть, как ты бегаешь на следующей физкультуре. На двух ногах, Скала. А не прыгаешь на одной, как хромой медведь. Хёну отпустил его руку, сделал шаг назад, оставляя мазь в ладони парня. Дождь уже окончательно испортил его прическу, но он выглядел в этот момент до пугающего красиво. — Намажь толстым слоем, — бросил он уже веселее. — И не вздумай выкинуть. Иначе я приеду к тебе домой и намажу сам. И, поверь мне, Гонёп... тебе это не понравится. Или понравится слишком сильно. Дерзко подмигнув напоследок,мальчик развернулся и, не оглядываясь, грациозно зашагал к своей машине, чьи фары мягко светили сквозь пелену дождя. Водитель тут же выскочил с зонтом, укрывая своего господина, и дверь мягко захлопнулась. Седан плавно тронулся с места, оставив Гонёпа стоять посреди мокрого тротуара. Он сжал в кулаке прохладную картонную коробочку. Он хотел грязно выругаться. Хотел швырнуть эту чертову мазь в ближайшую лужу, чтобы доказать себе свою независимость. Но вместо этого он молча опустил голову, сунул коробку в глубокий карман худи и, плотнее натянув капюшон, побрел к остановке. Странно, но нога почему-то пульсировала уже не так мучительно больно.       Всего в полусотне метров от остановки, скрытый за пеленой дождя и плотной тонировкой стекол, тихо урчал двигателем другой автомобиль — тяжелый, хищный внедорожник представительского класса. Внутри царил полумрак, пахло дорогим парфюмом и кожей. Дворники бесшумно смахивали воду с лобового стекла, открывая идеальный обзор на залитый дождем тротуар. Пи Хануль сидел на заднем сиденье, закинув ногу на ногу. Его лицо, освещаемое лишь тусклым светом уличных фонарей, напоминало застывшую фарфоровую маску. Рядом с ним, прильнув к стеклу, сидел Ма Минхван. Он перестал жевать свою  жвачку, его глаза хищно блестели. Они видели всё. Видели, как притормозил седан Хёну. Как Хёну — тот самый Ли Хёну, который ненавидел грязь и мог устроить скандал из-за пятнышка на обуви — вышел прямо под ледяную морось без зонта. Как он стоял вплотную к этому уличному отбросу, как перехватил его руку, как что-то вложил в ладонь. И, самое главное, они видели, как Хёну на него смотрел. Когда седан плавно отъехал, оставив парня на тротуаре, Минхван медленно откинулся на спинку сиденья и издал тихий, ядовитый смешок. — Какая ирония, Хани... — протянул он, поворачивая голову к нему. На его губах играла та самая мерзкая ухмылка человека, который только что нашел чужое слабое место. — Ты с таким вкусом калечишь эту дворовую псину на глазах у всей школы, а наш дорогой Хёну... бегает за ним под дождем и лечит. Играет в сестру милосердия. Хануль не шевельнулся. Он продолжал смотреть сквозь стекло на темную, сутулую фигуру, медленно бредущую к остановке. — Ты видел? — не унимался Минхван, наслаждаясь моментом. — Он даже зонт у водителя не взял. Наш принц промочил свои шелковые перышки ради какого-то грузчика. Мне кажется, для него это уже не просто игра в кошки-мышки. Он словно... хочет забрать эту игрушку себе. И ни с кем не делиться. В салоне повисла тяжелая, густая тишина. Хануль медленно повернул голову. В его темных глазах не было ни удивления, ни открытой ярости. Там была ледяная, абсолютная пустота, от которой даже Минхван на секунду перестал улыбаться. Хануль не терпел, когда в его идеально выстроенном мире кто-то нарушал правила. А Хёну... Хёну не был для него просто другом или полезным союзником. Хёну был его мальчиком. Равным ему хищником, который, по негласному закону, принадлежал только ему. И то, что этот хищник вдруг начал вести свою собственную игру за его спиной, пуская слюни на того, кого он приговорил, было не просто нарушением правил. Это было прямым оскорблением. Изменой. — Хёну всегда был... эксцентричным, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес Хануль. — Ему нравится подбирать осколки. Нравится думать, что он может приручить дикого зверя. Он изящным жестом поправил манжету своей идеальной рубашки. — Но уличные псы не поддаются такой дрессировке. Они только пачкают ковры. — И что мы будем делать? — приятель подался вперед, облизнув губы в предвкушении. — Размажем его прямо сейчас? Доломаем вторую ногу, чтобы Хёну потерял к нему интерес? — Нет, — Хануль чуть склонил голову, и в уголках его губ затаилась тонкая, безжалостная улыбка. — Спешка — удел неудачников. Если мы сломаем его в открытую сейчас, Хёну решит, что мы нагло отобрали его новую забаву. Это вызовет ненужный раскол между нами. Он перевел взгляд обратно на окно. Гонёп уже скрылся за пеленой дождя. — Мы будем делать всё постепенно. Шаг за шагом, — его голос звучал как приговор. — Заберем у него всё, за что он держится. Его гордость, его подработки, безопасность его сестры. Загоним его в угол так медленно, что он даже не поймет, как на его шее затянулась удавка. И вот тогда... мы посмотрим, захочет ли Хёну лечить то, от чего не останется даже мокрого места. Минхван расплылся в широкой, плотоядной улыбке. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил свой смартфон. Разблокировав экран, он постучал ногтем по дисплею. — Я ведь говорил тебе, Хани, что никогда не проигрываю, — промурлыкал он с нескрываемым самодовольством. — У меня уже есть на него все данные. Я знаю, в какой забегаловке он таскает кипящие кастрюли, кому платит за свою сырую конуру, и расписание врачей его сестры-инвалида. Вся его никчемная жизнь — вот здесь. Хануль опустил глаза на экран телефона. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков мелькнуло темное, собственническое удовлетворение. — Отличная работа, Мин-хван, — тихо произнес он — Значит, начнем с его подработки. Он откинулся на мягкую кожу сиденья, прикрывая глаза. — Но не сегодня. Пусть пока думает, что всё под контролем. Пусть таскает свой бульон и наивно мажет ногу подачками Хёну. Мы нанесем удар в тот момент, когда он меньше всего будет этого ждать. И когда ему будет больнее всего. Внедорожник мягко, почти бесшумно сорвался с места, увозя их прочь и оставляя за собой лишь мокрый асфальт.

***

      Старая, обшарпанная дверь их крошечной квартирки на цокольном этаже поддалась с привычным, протяжным скрипом. Гонёп ввалился в прихожую, принося с собой запах сырого асфальта, дождя и тяжелой усталости. Он привалился плечом к стене, с шипением стягивая мокрые кроссовки. Каждое движение отдавалось в правой ноге такой простреливающей болью, что перед глазами плясали черные точки. Стянув обувь, он бросил мокрую худи на крючок и сделал шаг вглубь коридора, стараясь наступать только на пятку. Из крошечной кухни, совмещенной с гостиной, послышался тихий скрип колес по дешевому линолеуму. Шиын выехала ему навстречу в своей инвалидной коляске. На ней была домашняя, слегка растянутая футболка, а волосы небрежно собраны в пучок. Она радостно улыбнулась, собираясь поприветствовать брата, но её взгляд тут же опустился вниз. Улыбка мгновенно слетела с её лица. Шиын резко крутнула обручи колес, подъезжая вплотную. — Оппа! — она испуганно прикрыла рот ладонями, глядя на его ногу. — Боже, что с твоей лодыжкой?! Голая лодыжка Гонёпа, торчащая из-под широких шорт, выглядела пугающе. Отек стал еще больше, а сине-багровая гематома расползлась по коже уродливым пятном. — Ерунда, — хрипло, стараясь звучать как можно безразличнее, бросил брат. Он потрепал сестру по макушке, аккуратно обходя коляску. — На баскетболе неудачно приземлился. Вывих. Жить буду. — Какой «вывих»?! Она же сейчас лопнет! Оппа, тебе нужно в больницу... — Шиын, не начинай, — отрезал он, морщась от очередного прострела в суставе. — Я опаздываю. Мне нужно переодеться. Он, хромая сильнее, чем хотел бы показать, скрылся в своей тесной комнатке. Закрыв дверь, он тяжело выдохнул и привалился к ней спиной. Нога горела огнем. Он быстро, яростными движениями стянул влажную от пота и дождя форму. Когда он вытаскивал вещи из карманов худи, на кровать выпала та самая небольшая бело-синяя коробочка. Мазь. Гонёп замер, глядя на неё. В голове тут же всплыл этот удушающий запах персиков, наглый взгляд из-под влажных ресниц и бархатный шепот Хёну под дождем. — Чертов мажор, — процедил он сквозь зубы. Его гордость вопила о том, чтобы вышвырнуть эту дорогущую подачку в мусорное ведро прямо сейчас. Но здравый смысл — и пульсирующая, изматывающая боль — диктовали другое. Ему сегодня таскать раскаленные подносы с бульоном в забегаловке. Если он не сможет ходить, он не сможет работать. А если он не сможет работать... он посмотрел на инвалидную коляску за дверью. Гонёп сжал челюсти. Он схватил тюбик и, нехотя, с каким-то мстительным отвращением к самому себе, сунул его в глубокий карман своих рабочих черных брюк. Потом. В подсобке намажу. Натянув чистую черную футболку, он выскочил из комнаты. Время поджимало. Он прохромал к старому, гудящему холодильнику, вытащил из морозилки кусок льда, наспех завернул его в кухонное полотенце и прижал к ноге, прислонившись бедром к столешнице. — Так, мелкая, слушай меня, — быстро заговорил он, пока лед хоть немного замораживал нервные окончания. — Сухо к тебе не лезет? Не обижает? Если этот мелкий гаденыш хоть слово тебе поперек скажет или косо посмотрит, только намекни. Шиын, с тревогой наблюдавшая за тем, как он судорожно вжимает лед в ногу, тяжело вздохнула. — Оппа, всё нормально. Сухо меня не трогает. Перестань везде искать врагов, лучше о себе подумай... — Я о себе сам подумаю, — перебил он, убирая лед и бросая полотенце в раковину. — Дальше. Меня сегодня до глубокой ночи не будет, смена длинная. Когда придет препод по математике... слушай внимательно. Бери учебники и езжай заниматься к аджумме Ли. — Но оппа, зачем? Нам и тут за столом удобно... — Я сказал, к аджумме Ли, — его голос стал  чуть жестким, не терпящим возражений. Он подошел к ней и оперся руками о подлокотники её коляски, глядя прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы ты оставалась в квартире наедине с взрослым мужиком, пока меня нет дома. Ты меня поняла? Аджумма предупреждена, я ей звонил. — Ладно, ладно, поняла, — сдалась сестра, понимая, что его паранойя — это просто его способ защитить её. Гонёп быстро открыл кран, смыл с рук остатки уличной грязи. Он бросил взгляд на пустую плиту, затем на часы. Осталось пятнадцать минут. — Так, ты же еще не ела, — пробормотал он себе под нос, лихорадочно открывая дверцы нижних шкафчиков. — Сейчас, я быстро... рамён кину или рис обжарю. Пять минут. Он схватил тяжелую сковородку, звякнув ею о решетку плиты, и резко повернулся за маслом, но не рассчитал движение. Вес перешел на больную ногу. Он пошатнулся, с шипением втянув воздух, и сковородка едва не рухнула на пол. Шиын оказалась рядом в ту же секунду. Она ловко крутнула коляску, подъехала вплотную к плите и её маленькие ручки решительно перехватили ручку сковородки, отстраняя брата. — Шиын-а , ты чего... — начал было он. — Оппа, прекрати, — она посмотрела на него снизу вверх. В её глазах блестели непролитые слезы, но голос был строгим.  — Посмотри на себя. Ты белый как стена, и стоишь на одной ноге. — Я нормально, мелкая, мне просто нужно... — Тебе нужно на работу, иначе хозяин опять будет орать, — мягко перебила она, забирая сковородку и ставя её на соседнюю конфорку. — Иди, не переживай. Я что, без рук? Сама себе рамён заварю, до плиты я достаю. Я поем, честно. Она потянулась и мягко подтолкнула его в живот, заставляя отступить на шаг к выходу. — Иди давай. И... пожалуйста, постарайся там не таскать тяжелое, ладно? Гонёп обернулся. Он посмотрел на сестру в коляске, на её встревоженное, но решительное лицо, и вся его уличная жесткость дала трещину. Он тяжело вздохнул, чувствуя себя дерьмово из-за того, что заставляет её переживать. — Ладно, — он снова потрепал её по волосам. — Дверь никому не открывай, кроме препода, и сразу к соседке. Я постараюсь пораньше. Накинув черную куртку, он вышел в подъезд. Спина гудела, нога пульсировала, а впереди была изматывающая смена в душной кухне. Но когда он сунул руку в карман брюк и нащупал гладкий картон коробочки с мазью, он стиснул её так крепко, что картон помялся. И шагнул в сырую серость вечера.

***

      Забегаловка господина Чхве находилась в двух кварталах от их дома ,в узком переулке, пропахшем жареным чесноком, кунжутным маслом и жгучим перцем. Это было одно из тех тесных, вечно забитых под завязку мест, где подавали огненный суп с потрохами и свиными ребрышками. Здесь не было изящных интерьеров — только липкие от жира пластиковые столы, гудящие вытяжки, которые не справлялись с паром, и оглушительный гвалт пьяных клерков и работяг, зашедших пропустить по стаканчику соджу после смены. Гонёп толкнул стеклянную дверь, и на него тут же обрушилась удушающая волна жара, пропитанная капсаицином. Глаза мгновенно заслезились. — Пак! Опаздываешь! — рявкнул из-за стойки хозяин, размахивая половником. — Третий столик ждет свой бульон, шестой просит еще соджу! Живо переодевайся! Гонёп молча кивнул, протискиваясь между стульями в крошечную, душную подсобку. Он натянул выцветший красный фартук с логотипом заведения прямо поверх своей черной футболки. Каждое движение давалось с трудом. За те десять минут, что он шел от дома, нога в кроссовке распухла так, что шнурки, казалось, врезались прямо в мясо. Выдохнув сквозь стиснутые зубы, он вышел в зал. Начался ад. Работа официантом здесь не имела ничего общего с вежливыми улыбками и записью заказов в блокнотик. Это был тяжелый физический труд. Ему приходилось носить на вытянутых руках огромные, раскаленные добела чугунные котелки — ттукбэги, в которых яростно бурлил кроваво-красный бульон. Пол, покрытый мелкой кафельной плиткой, к вечеру всегда становился скользким от пролитого бульона, жира и дождевой воды, которую посетители наносили на обуви. Для здорового человека удержать равновесие с тяжелым подносом здесь было задачей не из легких. Для Гонёпа с его выбитой лодыжкой это превратилось в смертельный номер. — Осторожно, горячо! — хрипло бросил он, ставя два кипящих котелка перед шумной компанией мужчин. Он старался не хромать. Хозяин Чхве ненавидел, когда работники «ползали как беременные черепахи», и легко мог урезать смену, а значит, и деньги, которые Гонёпу были жизненно необходимы для оплаты счетов,лекарств и репетиторов Шиын. Поэтому он заставлял себя наступать на распухшую ногу. Каждый шаг был подобен удару ржавым гвоздем в сустав. Боль отдавалась в колене, стреляла в бедро и отдавалась тупым эхом в затылке. Под красным фартуком его черная футболка быстро намокла от пота — не только от адской жары на кухне, но и от постоянного, изматывающего болевого шока. Спустя два часа непрерывной беготни он почувствовал, что предел близок. В глазах потемнело, когда неудачно повернулся на скользком полу, уворачиваясь от подвыпившего клиента. Сустав жалобно хрустнул. — Пак, иди вынеси мусор на задний двор! — крикнул хозяин. — А потом протри пятый стол! Это был его шанс на минутную передышку. Схватив тяжелые черные мешки, Гонёп вывалился через заднюю дверь в темный, узкий переулок. Дождь всё еще моросил. Воздух здесь был холодным и свежим, что немного прочистило затуманенные болью мозги. Бросив мешки в бак, он тяжело осел на перевернутый пластиковый ящик из-под пива под небольшим навесом. Его руки дрожали. Он быстро, не заботясь о чистоте, стянул правый кроссовок и осторожно стянул носок. Зрелище было паршивым. Лодыжка посинела окончательно, отек стал плотным, как камень. Кожа горела так, словно под ней развели костер. Он засунул дрожащую руку в карман брюк и вытащил помятую картонную коробочку, которую дал ему Хёну. Он вскрыл её. Внутри лежал тяжелый, матовый тюбик с надписями на английском и немецком. Открутив крышку, он выдавил немного полупрозрачного геля на пальцы. Вонючий переулок с мусорными баками вдруг наполнился резким, чистым, ментолово-травяным запахом дорогих лекарственных экстрактов. Стиснув зубы так, что заболели челюсти, он начал втирать мазь в распухший сустав. Сначала было просто адски больно от прикосновений. Но уже через несколько секунд сквозь кожу начал проникать мощный, глубокий холод. Он замораживал воспаленные ткани, проникал в самую суть боли, гася её, как огнетушитель гасит пламя. Это было такое резкое и сильное облегчение, что парень со стоном откинул голову на кирпичную стену и закрыл глаза, жадно глотая холодный воздух. «Намажь толстым слоем. И не вздумай выкинуть». Голос Хёну, бархатный и властный, снова прозвучал в его голове. Гонёп открыл глаза, мрачно глядя на блестящую от геля ногу. Этот чертов придурок спас ему смену. Признавать это было тошно, но мазь работала так, как ни один дешевый пластырь из аптеки за углом. Он намотал носок обратно, засунул ногу в кроссовок и затянул шнурки как можно туже, создавая жесткую фиксацию. Нога всё еще болела, но теперь это была тупая, замороженная пульсация, с которой можно было работать. Поднявшись с ящика, он сунул полупустой тюбик обратно в карман. Лицо его снова стало непроницаемым, как камень. Толкнул заднюю дверь и шагнул обратно в адскую жару кухни, готовясь отработать свою смену до последней минуты.

***

      Следующее утро в школе началось с тяжелого, свинцового гула в коридорах. Ли Джун шел к своему шкафчику, не выспавшийся и злой. Шел и думал о Гонёпе, о том, как тот сцепил зубы в медпункте, и о том, как несправедливо всё это было. Обычно Джун был местным солнцем — улыбался, болтал без умолку, разряжал обстановку. Но сегодня его внутреннее солнце скрылось за грозовыми тучами. Повернув за угол на втором этаже, он резко остановился. Прямо по центру коридора, словно по красной ковровой дорожке, шли Пи Хануль и Ма Минхван. Хануль выглядел безупречно, как всегда: холодный взгляд, идеальная осанка, ни тени раскаяния за вчерашнее на лице. Минхван шел рядом, лениво жуя жвачку и листая что-то в телефоне, периодически издавая смешки. При виде них у Джуна в груди вспыхнул первобытный, обжигающий гнев. Кровь бросилась в лицо. Он вспомнил сине-багровую, раздутую лодыжку Гонёпа. Не думая о последствиях,он шагнул прямо наперерез, преграждая им путь. — Эй! — крикнул он. Его голос дрогнул от злости, но прозвучал на весь коридор. — Вы, ублюдки! Хануль даже не сбавил шаг. Он лишь на секунду скосил глаза на стоящего перед ним рыжего, словно увидел на дороге раздавленного жука. На его породистом лице не дрогнул ни один мускул. Для него такие, как Джун, были пустым местом. Пылью. Мелкой сошкой, на которую не стоит тратить ни слова, ни эмоции. — Хани, смотри, чихуахуа хромого голос подала, — заржал Мин-хван, убирая телефон. — Чего тявкаешь, Рыжий? Потерялся? — Вы специально это сделали! — Джун сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Это была подлая, грязная игра! Вы... Он хотел сделать шаг к Ханулю, но не успел. Тот даже не замедлился. Он просто чуть дернул подбородком, подавая безмолвный сигнал. Из-за их спин, как по щелчку дрессировщика, мгновенно выросли "псы". Верные шестерки Хануля, которые делали всю грязную работу. Первым был Джэхван — тот самый парень с тату под глазом , которого Гонёп чуть не задушил. Он инстинктивно потер шею, глядя на Джуна с мстительным предвкушением. Вторым выступил Сончхоль — высокий, бледный парень с выбеленными волосами и мерзкой ухмылкой. Они грубо, в два счета оттеснили Джуна к стене локтями, освобождая проход для своего «короля». Хануль и Минхван спокойно прошли мимо, даже не обернувшись. — Куда лезешь, мелочь? — прошипел белобрысый, больно толкнув перчика в плечо, впечатывая его лопатками в шкафчики. — Твоя ручной пёс сейчас дома лапу лижет. Кто тебя защищать будет? — Пасть закрой, — огрызнулся Джун, пытаясь оттолкнуть его , но второй тут же схватил его за грудки, приподнимая на носках. Их было двое, они были крупнее, и Джун понимал, что сейчас его просто размажут по этим шкафчикам. Ему было страшно, сердце колотилось где-то в горле, но он стиснул зубы, готовясь принять удар за друга. Сончхоль замахнулся, радостно скалясь... И вдруг его лицо резко исказилось от боли. Чья-то огромная, тяжелая ладонь легла на плечо белобрысого сзади и сжала так, что раздался хруст ткани и, кажется, сустава.Он взвыл, опуская руку. Запахло сигаретами, уличной сыростью и мятной жвачкой. — Я не понял, — раздался низкий, хриплый, ленивый голос прямо над головой белого.  — У нас тут что, приют для бродячих собак открылся? Чего раслаялись на весь коридор? Джун замер. Этот голос он узнал бы из тысячи. Сзади, нависая над хулиганами Хануля, стоял Анти. В школе все знали, кто такой Анти. Сын местного криминального авторитета, парень, который дрался не по правилам тхэквондо или бокса, а по законам улиц — жестоко, насмерть, используя всё, что попадется под руку. Ему было абсолютно плевать на школьную иерархию, на деньги Хануля и на статус. Он был сам по себе. Одинокий, дикий волк, которого старались обходить стороной. Джэхван, увидев, кто стоит перед ними, тут же отпустил куртку Джуна и рефлекторно отступил на шаг. Анти, не отпуская плечо корчащегося Сончхоля, чуть склонил голову набок, заглядывая ему в глаза с пугающей, мертвой улыбкой. — Сончхоль, братик... — протянул он ласково, но от этой ласки мороз продирал по коже. — Мы же с тобой вроде договаривались в прошлой неделе за гаражами. Я же просил тебя не махать граблями, если не умеешь. Память отшибло? — А-анти... пусти... мы просто... — пропищал тот, бледнея на глазах. Вся его спесь испарилась за секунду. — Вы просто пошли нахер отсюда, — спокойно, без крика, констатировал Анти. Он резко оттолкнул белобрысого от Джуна, да так сильно, что тот споткнулся о собственные ноги и едва не упал. — Оба. Считаю до трех. Один. Дважды повторять "псам" не пришлось. Осознав, что их хозяин уже ушел, а перед ними стоит абсолютно отбитый Анти, Джэхван схватил Сончхоля за рукав, и они спешно ретировались, растворившись в толпе учеников. В коридоре повисла тишина. Зрители, наблюдавшие за сценой, поспешили отвернуться и заняться своими делами. Никто не хотел смотреть в глаза Тэхо. Анти медленно повернулся к Джуну. Его жесткий, дикий взгляд мгновенно смягчился. Он засунул руки в карманы форменных брюк и чуть наклонился вперед, заглядывая в лицо парня. — Цел, Рыжий? — спросил он. В его голосе скользнула искренняя, неприкрытая тревога. Он даже протянул руку, чтобы поправить сбившийся воротник на бомбере рыжего. — Эти шавки тебя не поцарапали? У Джуна внутри всё перевернулось. Сердце зашлось в бешеном ритме. Когда Анти появился у него за спиной, когда он так легко и властно отогнал этих уродов, защищая его... ему захотелось броситься тому на шею. Он был безумно благодарен. Ему хотелось прижаться к этой широкой груди, пахнущей табаком, и спрятаться. Но... Как вспышка молнии, перед глазами снова возникла та картина: темный коридор на дне рождения. Анти. И поцелуй. Ком обиды, горячий и колючий, мгновенно застрял в горле, вытесняя благодарность. «Он защищает меня просто потому, что я для него забавная игрушка. А целует он других». Он резко дернулся, отбивая руку Анти, которая потянулась к его воротнику. — Не трогай меня, — бросил он. Голос прозвучал резко, холодно, словно говорил с чужим человеком. Анти замер. Его рука зависла в воздухе. В глазах мелькнуло непонимание, сменившееся раздражением. — Эй. Я тебе вообще-то задницу сейчас спас. Мог бы и «спасибо» сказать, для разнообразия. — Я не просил меня спасать, — отрезал Джун, не поднимая на него глаз, потому что знал: если посмотрит — расплачется от обиды. — Иди спасай кого-нибудь другого. В темных коридорах, например. Тебе там самое место. Обогнув опешившего Анти, он крепче перехватил лямку рюкзака и быстрым, почти беглым шагом направился прочь, сливаясь с толпой. Анти остался стоять посреди коридора один. Он медленно опустил руку. Его челюсти сжались. Фраза про "темные коридоры" ударила точно в цель. Пазл в его голове со щелчком сложился. «Твою мать... Он видел». Он провел рукой по волосам, раздраженно выдохнув сквозь зубы, и проводил удаляющуюся рыжую макушку долгим, тяжелым взглядом. Обида Джуна оказалась куда серьезнее, чем он думал. И, черт возьми, это почему-то волновало его больше, чем он готов был признать.

***

      Гонёп безнадежно проспал. Ночная смена в забегаловке выжала из него все соки. Он вернулся домой, когда небо уже начало сереть, рухнул на кровать прямо в рабочей одежде и отключился, едва голова коснулась подушки. Будильник он, разумеется, не услышал. Теперь он шел по школьному коридору, когда второй урок уже подходил к концу. Правая нога, плотно зашнурованная в кроссовок, отзывалась тупой, ноющей болью, но это было ничто по сравнению со вчерашним адом. Та самая мазь из кармана Хёну сотворила какое-то темное медицинское чудо: за ночь отек спал вдвое, и теперь он хотя бы мог наступать на пятку, лишь слегка прихрамывая. В коридорах было пусто, если не считать редких дежурных и стаек учеников, сбежавших с занятий. Гонёп тяжело ступал по линолеуму, накинув капюшон своей неизменной черной худи. Настроение было паршивым. Ему хотелось только одного: сесть за свою парту, положить голову на руки и спать до звонка. Но его планы рухнули, когда он поравнялся с поворотом к туалетам. Там, прислонившись к подоконнику, курили в форточку несколько третьегодок. Они не заметили его за углом, слишком увлеченные обсуждением утренних новостей. — ...я тебе отвечаю, зрелище было то еще, — с усмешкой рассказывал один, стряхивая пепел. — Этот рыжий из второго «А», сам на Хануля полез. Прям грудью на амбразуру. — Да ладно? Самоубийца, что ли? — присвистнул второй. — Ага. Ну Хануль даже мараться не стал, просто кивнул своим псам. Кудрявый и белый его сразу к шкафчикам прижали. Если бы не Анти, клянусь, они бы этому лицо в кровавое месиво превратили. Белый уже замахивался. — Анти? Тэ-хо впрягся за кого-то? Да ну нахер. — Сам в шоке. Подошел сзади, белому чуть плечо не вырвал. Сказал, чтоб они свалили в туман, пока он их не переломал. Эти шестерки Хануля аж побелели, сдуло за секунду. Гонёп замер за углом. Сонливость сняло как рукой. Внутри, в районе солнечного сплетения, всё заледенело, а затем вспыхнуло глухим, обжигающим гневом. Джун. Этот придурок полез на Хануля. Из-за него. Из-за его чертовой сломанной лодыжки. Он сжал кулаки так крепко, что ногти впились в мозолистые ладони. Джэхван. Снова этот передурок, который, видимо, совсем страх потерял. Он отлепился от стены и молча, тяжелым шагом направился к своему классу. Звонок с урока прозвенел как раз в тот момент, когда он подошел к двери. Коридоры мгновенно наполнились шумом, криками и смехом. Гонёп с силой отодвинул раздвижную дверь класса 2-А. Она с грохотом ударилась об ограничитель. Шум в кабинете на мгновение стих. Десятки глаз уставились на порог. Гонёп стоял там — рослый, мрачный, с надвинутым на глаза капюшоном, тяжело дышащий. Он выглядел как ожившая проблема. Его тяжелый, свинцовый взгляд медленно, как дуло танка, начал сканировать класс. Он искал Джуна, но того на месте не оказалось. Зато он нашел кое-кого другого. Джэхван сидел на задней парте, закинув ноги на стул соседа, и громко ржал над какой-то шуткой в телефоне. Но когда дверь с грохотом отъехала в сторону, он поднял голову. Их взгляды встретились. Смех Джэхвана оборвался на полутоне. То, что произошло дальше, было красноречивее любых слов. Массивная фигура хулигана, который еще утром готов был размазать Джуна по шкафчикам, вдруг как-то неестественно сдулась. Он поспешно, почти судорожно снял ноги с чужого стула и сел прямо. Он резко отвел взгляд от Гонёпа. Его пальцы нервно забарабанили по парте. Он схватил какую-то первую попавшуюся ручку и уставился в абсолютно пустую тетрадь, делая вид, что невероятно занят изучением чистых листов. Гонёп не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на него. Под этим тяжелым, немигающим взглядом тому стало физически некомфортно. Он сглотнул, и его большая рука инстинктивно, словно по старой памяти, потянулась к собственной шее — туда, где несколько недель назад стальные пальцы Гонёпа перекрывали ему кислород. Джэхван потер шею, ссутулился еще сильнее, пытаясь стать невидимым, и его щеки залил неровный, пятнистый румянец. Он знал, почему Скала так на него смотрит. Он прекрасно понимал, что утренняя стычка с рыжим не прошла незамеченной. Гонёп молча наблюдал за этой жалкой картиной еще несколько долгих секунд. Пусть попотеет. Пусть посидит в страхе. Наконец, он отвел от него взгляд, сбросил капюшон и, прихрамывая, прошел к своей парте. Он тяжело опустился на стул, бросил рюкзак на пол и достал телефон, чтобы набрать Джуна. С этим идиотом нужно было серьезно поговорить. Гудков было мучительно много. Гонёп уже собирался сбросить вызов и пойти искать этого рыжего придурка по всей школе, когда на том конце наконец раздался щелчок. — Да? — голос Джуна звучал глухо, словно он говорил из-под одеяла. Или сдерживал слезы. — Ты где, камикадзе недоделанный? — хрипло спросил Гонёп, откидываясь на спинку стула и игнорируя любопытные взгляды одноклассников. — Урок начался. — На лестнице. Северное крыло, выход на крышу, — шмыгнув носом, ответил Джун. — Я не пойду на этот урок. Не хочу никого видеть. Гонёп тяжело вздохнул. — Сиди там. Иду. Он сбросил вызов, засунул телефон в карман и, кряхтя, поднялся. Бросив последний, короткий и убийственный взгляд на съежившегося Джэхвана (просто для профилактики), он вышел из класса под недовольное бормотание учителя, который только что зашел в кабинет. Ему было плевать на прогул. Сейчас были вещи поважнее. На старой бетонной лестнице, ведущей на закрытую крышу, было холодно и пахло сырой штукатуркой. Джун сидел на верхней ступеньке, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом. Его рыжая макушка выглядела жалко и одиноко. Услышав тяжелые, шаркающие шаги снизу, он поднял голову. Гонёп, тяжело дыша, преодолел последний пролет. Он поморщился, перенося вес на левую ногу, и со вздохом опустился на холодный бетон рядом с другом, вытянув зашнурованную правую лодыжку. Несколько секунд они сидели в тишине. Затем Гонёп поднял свою огромную ладонь и отвесил другу несильный, но ощутимый подзатыльник. — Ай! За что?! — возмутился Джун, потирая затылок и глядя на друга с обидой. — За тупость, — отрезал он, глядя прямо перед собой на облупленную стену. — Ты вообще берега попутал? Один попер на Хануля и его псов? Ты фильмов про супергероев пересмотрел? — А что я должен был делать?! — Джун вспыхнул, его глаза блеснули гневными слезами. — Смотреть, как эти ублюдки ходят по коридору и ржут, как ни в чем не бывало? Они специально это сделали , Скала! Специально! А ты... ты еле ходишь! — Это моя нога. И моя проблема, — жестко, с нажимом произнес Гонёп, повернув к нему голову. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Я не просил тебя за меня впрягаться. Тем более лезть к Ханулю. Этот ублюдок не дерется руками, Джун. Он ломает жизни. Если бы ты на него рыпнулся, он бы тебя с дерьмом смешал, а потом вышвырнул из школы. Тебе это надо? Твоей маме это надо? Джун поник. Он понимал, что Гонёп прав. Но внутри всё еще кипела несправедливость. — Я просто... я не мог молчать. Гонёп смягчился. Он понимал мотивы этого идиота. Понимал и ценил. Но в их мире благородство обычно заканчивалось выбитыми зубами. — Я слышал, тебе повезло, — Гонёп сменил тему, откидываясь спиной на холодную стену. — Говорят, собака авторитета с цепи сорвалась. Анти тебя вытащил? При упоминании этого имени Джун весь сжался. Краска отхлынула от его щек, а потом вернулась с двойной силой. Он отвернулся, яростно ковыряя пальцем шов на своих джинсах. — Да. Вытащил, — буркнул он. — И чего ты тогда сидишь здесь с таким лицом, будто у тебя щенка отобрали? — Гонёп прищурился, сканируя друга. Уличный опыт научил его читать людей лучше любого психолога. — Спас он тебя, а паршиво тебе. Почему? — Нипочему! — Джун дернул плечом. — Бесит он меня. Возомнил о себе невесть что. «Я тебе задницу спас», видите ли. Да пошел он. Гонёп хмыкнул. — Врешь. — Не вру! — Джун, — он наклонился к нему, понизив голос до хриплого баритона. — Ты мне сейчас зубы не заговаривай. Ты на него все это время смотрел так, будто он божество какое-то. А сегодня посылаешь. Что он сделал? Джун сглотнул. Комок в горле снова стал невыносимо колючим. Ему было стыдно признаваться в этом даже другу. Стыдно признаваться в том, что он ревнует парня, с которым даже не встречается. — Я... — голос дрогнул. Он сдался под этим тяжелым, понимающим взглядом. — Я видел его тогда.На вечеринке. После того как мы ушли. Он зажал в коридоре какую-то девицу. И они... они целовались. Повисла пауза. Гонёп молча переваривал информацию. Никаких насмешек, никаких шуток про ориентацию — у них это было не принято. — Понятно, — наконец, спокойно констатировал он. — Значит, так. Слушай меня внимательно. Он положил свою тяжелую руку Джуну на плечо и слегка сжал. — К Ханулю больше не лезь. Вообще. Не смотри в его сторону, не дыши рядом с ним. С ним я разберусь сам. Понял? — Джун нехотя кивнул. — А что касается его.. Если он тебе реально нравится, а он ведет себя как мудак — либо бей ему морду и требуй объяснений, либо забудь про него и не ной. Но не сиди по углам. Джун слабо улыбнулся, вытирая глаза рукавом форменной рубашки. — «Бей морду Анти». Отличный совет, Скала. Я же сразу в кому лягу. — Я помогу, если что, — Гонёп криво усмехнулся, похлопав его по спине. — Одной левой уложу. А пока пошли в класс. У меня от этого бетона уже задница замерзла. Джун наконец-то слабо, но искренне фыркнул, вытирая нос тыльной стороной ладони. Этот грубый, неуклюжий способ Гонёпа оказывать поддержку  работал лучше любых сопливых утешений. Гонёп оперся рукой о стену и, стиснув зубы, тяжело поднялся. Лодыжка, скованная тугой шнуровкой и охлажденная мазью, пульсировала глухо, терпимо, но напоминала о себе при каждом переносе веса. Они спустились по лестнице и побрели по коридору. Когда они добрались до кабинета и Джун робко отодвинул раздвижную дверь, урок уже шел полным ходом. Классная руководительница, мисс Пак, стояла у доски с планшетом в руках. Она строго посмотрела поверх очков на опоздавших, но, заметив бледное лицо Гонёпа и то, как он тяжело опирается на здоровую ногу, лишь недовольно цокнула языком и махнула рукой, разрешая им сесть. Джэхван на задней парте снова напрягся, вжав голову в плечи, когда массивная фигура парня прохромала мимо него. Гонёп даже не удостоил его взглядом — просто с глухим стуком бросил рюкзак и тяжело опустился на свой стул, вытянув больную ногу в проход. Джун юркнул на свое место, всё еще выглядя как побитый, но уже немного успокоившийся щенок. — Итак, раз уж все наконец-то в сборе и соизволили почтить нас своим присутствием, — громко, постучав указкой по столу, объявила мисс Пак, призывая класс к тишине. — Оставьте свои учебники. У меня для вас важное объявление от администрации школы. Класс неохотно затих. Кто-то перестал жевать под партой, кто-то отложил телефон. Гонёп прикрыл глаза, надеясь, что это просто очередная нудная лекция о дисциплине, под которую можно будет вздремнуть. — В эту субботу, — торжественно начала учительница, — школа организует обязательную выездную акцию. Воспитание командного духа, экологическое просвещение и всё в таком духе. Мы едем за город, в национальный парк. По классу тут же прокатился гул. Кто-то радостно присвистнул, кто-то страдальчески застонал. — Тихо! Я не договорила! — мисс Пак повысила голос. — Это не просто пикник. Поездка будет с ночевкой. Мы будем разбивать лагерь, ставить палатки, готовить еду на костре. Никаких телефонов в лесу, никакого интернета. Только природа и физический труд на свежем воздухе. Спальные мешки и инвентарь выдаст школа. Явка строго обязательна, это идет в зачет по физкультуре и социальной активности! Гонёп, услышав слова «палатки», «физический труд» и «лес», мысленно проклял всю систему корейского образования. «Шикарно, — мрачно подумал он, глядя на свою распухшую ногу в кроссовке.  — Просто сказка. Буду скакать по корням и шишкам на одной ноге, таская бревна для костра. Сдохнуть можно». В классе поднялся настоящий гвалт. Девчонки начали возмущаться по поводу насекомых и отсутствия душа, парни радостно обсуждали, кто с кем будет делить палатку и как пронести в рюкзаке рамён. — И еще одна важная деталь! — мисс Пак хлопнула в ладоши, перекрывая шум. — Чтобы укрепить связи внутри параллели, наш класс едет не один. Мы объединяемся с классом 2-Б. Будем делиться на смешанные группы для соревнований. В этот момент в кабинете произошло сразу несколько интересных вещей. Джун, который до этого момента просто рассеянно рисовал каракули на полях тетради, вдруг замер. Карандаш в его руке остановился, оставив жирную графитовую точку на бумаге. Класс 2-Б. Это был класс Ан Тэхо. Класс Анти. Джун почувствовал, как желудок сделал кульбит, а к щекам прилила кровь. Он только что, буквально полчаса назад, послал Тэхо к черту. Наорал на него в коридоре, оттолкнул его руки и ушел с гордо поднятой головой, разрываясь от обиды из-за того дурацкого поцелуя в темном коридоре. И теперь... теперь они будут торчать в лесу. С ночевкой. У одного костра. Джун судорожно сглотнул, в панике посмотрев на Гонёпа, но тот лишь понимающе приподнял бровь, словно говоря: «Ну что, Рыжий, добегался?» Но реакция Джуна была не единственной. За первой партой, прямо перед учительским столом, сидел староста класса — Юн Гамин. Обычно Гамина вообще не волновало ничего, кроме учебы. Он был местным гением-зубрилой, всегда в идеальной форме, всегда в очках, всегда с книгой. Во время объявления о палатках он даже не поднял головы, продолжая методично решать уравнения в толстой тетради. Лес, насекомые, костры — это всё отвлекало от поступления в университет. Но когда мисс Пак произнесла «класс 2-Б»... Рука Гамина, идеально ровно выводящая интеграл, вдруг дернулась. Ручка чиркнула по бумаге, перечеркивая всё решение. В классе 2-Б учился Ким Сэхён. Гамин медленно поднял голову. Он поправил очки на переносице — его фирменный, холодный жест, — но те, кто сидел близко, могли заметить, как кончики его ушей предательски, ярко вспыхнули красным. Сэ-хён. Тот самый тихий, незаметный отличник с аккуратными темными волосами и спокойными, внимательными глазами. Парень, который всегда носил идеально выглаженную школьную форму, обладал мягкими чертами лица и вечно ходил с пластырем на щеке — то ли из-за своей неряшливости и неуклюжести, то ли потому, что снова получил удар ни за что от каких-нибудь придурков. Именно этот хрупкий, тихий парень заставлял идеальный, распланированный мир трещать по швам. И именно ради него этот правильный ботаник-староста был готов снимать очки и молча, методично ломать обидчикам кости, превращаясь в первобытного монстра. Гамин кашлянул в кулак, напустив на себя максимально серьезный и отстраненный вид старосты. — Мисс Пак, — ровным голосом произнес он, поднимая руку. — А распределение по палаткам и группам... будет случайным или мы можем выбрать сами? Класс тут же поддержал старосту одобрительным гулом — всем хотелось быть со своими. — Распределение я оглашу в автобусе, Юн Гамин, — строго ответила учительница. — И никаких возмущений! Готовьтесь морально. Выезд в субботу в семь утра от главных ворот. На другом конце кабинета, на «вип-местах» у панорамного окна, эту новость восприняли совершенно иначе. Ма Минхван перестал надувать пузыри из жвачки и медленно, с предвкушением гиены, повернулся к Ханулю. — Лес. Палатки. Никакого интернета и связи, — прошептал он так, чтобы слышал только его «король». На губах расплылась мерзкая, довольная улыбка. — Как удачно, Хани. В лесу ведь так легко споткнуться в темноте. Или потеряться. Идеальное место для... маленького несчастного случая. Пи Хануль, сидевший с идеально ровной спиной и сложивший руки домиком, лишь слегка, почти незаметно, изогнул уголок губ. Он не смотрел на Минхвана. Его пустой, холодный, расчетливый взгляд был устремлен точно на затылок Гонёпа. Поездка означала изоляцию. Означала, что Гонёп будет оторван от своей подработки, от своей сестры, от привычных уличных маршрутов. Он будет на чужой, дикой территории, где Хануль устанавливает правила. — Шаг за шагом, Мин-хван, — тихо, ледяным тоном отозвался Хануль. — Посмотрим, как хорошо бродячая собака умеет выживать в лесу. А парой парт правее, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел Ли Хёну. Он не шептался и не строил коварных планов. Услышав про ночевку, он просто медленно повернул голову назад. Его взгляд — темный, тягучий, пропитанный тем самым дразнящим запахом, — безошибочно нашел Гонёпа среди десятков других учеников. Хёну скользнул взглядом по его широким, напряженным плечам, по черной ткани худи, а затем опустил глаза ниже — туда, где под партой пряталась зашнурованная лодыжка, щедро смазанная его подарком. Почувствовав на себе этот липкий, обжигающий взгляд, Гонёп невольно повернул голову. Их глаза встретились. Хёну не отвел взгляд. Наоборот, он медленно, откровенно облизнул нижнюю губу. В его расширенных зрачках плясали порочные бесята. Лес? Ночевка в тесных палатках? Физический труд на свежем воздухе? Смешанные группы? Для него это звучало не как школьная обязаловка, а как персональный, эксклюзивный подарок. Он чуть склонил голову набок, лукаво подмигнул и одними губами, так, чтобы прочитал только Гонёп, четко произнес: «На. Двух. Ногах. Скала». Гонёп отвернулся, тяжело, со свистом выдохнул и потер лицо грубыми ладонями. Впереди были выходные в дикой природе. С Джуном, который будет страдать по Анти; с Анти, которому вообще плевать на правила; с Гамином, у которого свои темные заскоки из-за тихого Сэхёна. И, конечно же, где-то там, на фоне всего этого, обязательно будет маячить Хануль со своими жестокими играми на выживание... и Хёну, с его пугающей, собственнической, удушающей заботой, от которой бросало в жар. — Это будет полный пиздец, — тихо, но с абсолютной уверенностью пробормотал Гонёп, откидывая голову на спинку стула и мысленно прощаясь со своими нервными клетками.