Опасная зона

             Группа номер один собиралась у раскидистой третьей сосны. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом прелой хвои, сырой земли и надвигающихся неприятностей. Как только на поляну, неспешно хрустя ветками под дорогими ботинками, ступила неразлучная троица — шум среди учеников мгновенно стих. Температура вокруг словно упала на пару градусов. Хануль остановился в центре импровизированного лагеря. Ветер слегка раздувал полы его расстегнутой рубашки, обнажая черную ткань обтягивающей футболки. Он окинул взглядом сваленные в кучу рюкзаки и палатки с таким видом, будто это была куча мусора, оскорбляющая его эстетический вкус. Юн Гамин, как и подобает идеальному старосте, тут же взял на себя роль координатора, хотя его мысли были заняты совершенно другим. Он сжимал в руках планшет, но его холодный взгляд из-под стекол очков был намертво прикован к Ким Сэхёну. Тихий отличник из параллели, стараясь ни с кем не пересекаться взглядами, потянул на себя тяжелый металлический ящик с колышками и молотками для палаток. Его тонкие пальцы побелели от натуги, а пластырь на щеке натянулся, когда он стиснул зубы, пытаясь оторвать ящик от земли. Гамин оказался рядом так быстро, словно телепортировался. Он не сказал ни слова. Просто опустил свою руку в идеальной белой манжете поверх дрожащих пальцев Сэхёна, заставляя того вздрогнуть и отпустить ручку ящика. — Иди к кулерам с водой, Ким Сэхён. Собери бутылки, — ровным, непререкаемым тоном приказал он, легко, одной рукой поднимая тяжеленный ящик, который тихий мальчик не мог сдвинуть с места. Он опустил голову еще ниже, пряча глаза под челкой, и поспешно, как тень, скользнул в сторону воды. Гамин проводил его взглядом, и в этот момент кто-то из парней 2-Б случайно толкнул тихого плечом. Староста медленно повернул голову к обидчику. Его взгляд стал таким тяжелым и ледяным, что парень из параллели поперхнулся собственным смехом и поспешил отойти подальше. Тем временем Джун отчаянно пытался сделать вид, что он очень занят. Рыжий схватил самый огромный, бесформенный брезентовый чехол с палаткой и оттащил его на край поляны. Он яростно дергал завязки, проклиная и узлы, и лес, и особенно одного конкретного ублюдка, чей терпкий запах табака он до сих пор чувствовал на своей одежде. Он хотел затеряться в работе, лишь бы не пересекаться с ним. — Если будешь так дергать, порвешь тент еще до того, как мы его поставим, Рыжий. Глухой, низкий голос раздался прямо над его ухом. Джун подпрыгнул на месте, выронив чехол. Анти стоял позади него, возвышаясь, как темная скала. Его рубашка была всё так же расстегнута, открывая серебряную цепь. Он не пытался заговорить о поцелуе в коридоре или о том, что было в автобусе. Он действовал так, словно между ними вообще ничего не произошло. Он молча опустился на корточки рядом с Джуном. Его длинные пальцы ловко, в два движения распутали узел, с которым тот возился пять минут. — Держи дуги, — скомандовал Тэхо, впихивая в руки опешившего рыжего связку металлических трубок. — Будешь собирать каркас. А я натяну брезент. И не тормози. — Я... я сам могу! — попытался возмутиться тот , краснея. — Можешь. Но со мной быстрее, — Анти поднял на него тяжелый, темный взгляд из-под бровей. — Или ты хочешь спать сегодня под открытым небом? Собирай. Джун стиснул зубы, но спорить не стал. Он начал неуклюже соединять дуги, чувствуя, как тот двигается совсем рядом, натягивая ткань. Каждое случайное касание их рук обжигало его, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Анти не трогал его, не лез с разговорами, но его молчаливое, подавляющее присутствие было красноречивее любых слов. Он словно говорил: «Я никуда не уйду. Привыкай». В центре поляны напряжение достигло своего пика. Гонёп стоял у кучи рюкзаков, засунув руки в карманы серых брюк. Тонкие провода наушников чернели на фоне белой рубашки. Он мрачно наблюдал за Ханулем, который, брезгливо стряхнув невидимую пылинку с рукава, обернулся к Минхвану. — Для костра нужны сухие дрова, — медленно, с расстановкой произнес Хануль. Его голос был тихим, но в лесной тишине разнесся отчетливо. — Ночью будет холодно. Ветки у опушки сырые. Придется идти глубже в лес, к оврагам. Там сухостой. Минхван тут же растянул губы в гадкой, понимающей ухмылке. Он перевел взгляд на Гонёпа. — Отличная идея, Хани. Физический труд на свежем воздухе — это же как раз по части нашего грузчика, верно? — он показательно посмотрел на зашнурованный высокий кед парня. — Ой, я и забыл. Наша Скала же немного... осыпалась. Дотащишь бревна на одной ноге, Пак Гонёп, или расплачешься и попросишь девочек помочь? Повисла мертвая тишина. Даже Джиу и Хивон перестали шуршать пакетами. Гонёп медленно вытащил руки из карманов. Его челюсти сжались так, что заходили мышцы. Он знал, что это провокация. Хануль специально отправлял его в чащу, на пересеченную местность, чтобы добить травмированную ногу. И если он откажется, Мин не упустит шанса унизить его перед обоими классами. — Я принесу, — хрипло, как приговор, выдавил он. Он шагнул вперед, даже не поморщившись, хотя сустав отозвался глухой пульсацией. — Мне не сложно. Хануль едва заметно, удовлетворенно прикрыл глаза. Идеально. Но тут в игру вступил Ли Хёну. Он стоял, прислонившись спиной к стволу сосны, скрестив руки на груди. Хёну не сводил глаз с него. Ему не нравилось, что Хануль так грубо ломает его находку. Гонёп должен был бегать на двух ногах ради него, а не гробить связки в овраге ради прихоти Пи. Он отлепился от дерева и грациозно шагнул в центр поляны. На его губах играла фальшивая полуулыбка. — В лес одному ходить не по правилам техники безопасности, — бархатным, тягучим голосом произнес он, поворачиваясь к Ханулю, но глядя прямо в глаза Гонёпу. — Я составлю нашему терминатору компанию. Помогу донести дрова. Заодно подышу свежим воздухом. Минхван подавился воздухом. Хануль медленно перевел свой пустой, черный взгляд на него. Воздух между ними заискрил от невидимого напряжения. Хёну только что открыто пошел против сценария «короля». — Ты уверен, Хёну? — голос стал похож на лезвие бритвы. — В лесу можно испачкать твою идеальную рубашку. — Я буду осторожен, Хани, — лукаво улыбнулся мальчик, не отступая. Он подошел к Гонёпу вплотную, обдав его своим сладким запахом , и тихо, так, чтобы слышал только он, промурлыкал: — Пойдем, Пак Гонёп. Покажешь мне, как ты умеешь гулять по лесу. Тот тяжело посмотрел на него сверху вниз, чувствуя, как петля вокруг его шеи затягивается всё туже. С Ханулем было всё понятно — тот хотел его уничтожить. Но Хёну... Хёну пугал его гораздо больше. — Идем, — процедил он, разворачиваясь и тяжело шагая в сторону темной чащи. Мальчик, с довольной улыбкой на губах, бесшумно скользнул следом. Хануль остался стоять в центре лагеря, глядя им вслед. Его лицо было похоже на мраморную маску, но в глубине глаз начал разгораться холодный, бесячий огонь.       Шум лагеря, крики мисс Пак и гогот параллельного класса начали стремительно таять, как только они пересекли невидимую границу, отделяющую расчищенную поляну от настоящей, дикой чащи.       Лес сомкнулся за их спинами плотной стеной из вековых сосен и кривых дубов. Солнечный свет здесь с трудом пробивался сквозь густые кроны, ложась на землю редкими, тусклыми пятнами. Воздух стал ощутимо прохладнее, наполнившись густым, тяжелым запахом прелой хвои, влажного мха и грибов. Гонёп шел впереди, прокладывая путь сквозь заросли папоротника. Его широкие плечи напряженно застыли, а тонкие черные провода наушников, болтающиеся поверх рубашки вздрагивали при каждом шаге. Идти по ровному школьному линолеуму с забинтованной ногой — это одно. Но лесной грунт был совершенно другим испытанием. Под слоем мягкой хвои скрывались скользкие камни, ямы и толстые, извилистые корни деревьев, переплетенные, как змеи. Гонёп стиснул зубы. Чудодейственная мазь Хёну всё еще работала, замораживая острую боль, но сустав не был железным. Приходилось постоянно балансировать, перенося вес на левую ногу, чтобы правый кед ступал как можно мягче. Дыхание стало тяжелым, со свистом вырываясь сквозь сжатые губы, а на лбу, под отросшей челкой, выступила легкая испарина. Ли Хёну шел следом, держа дистанцию всего в пару шагов. В отличие от напряженного, похожего на раненого медведя Гонёпа, он двигался по лесу с пугающей, кошачьей грацией. Он легко переступал через коряги, ни разу не споткнувшись и даже не запачкав свои идеальные ботинки. Рукава его белоснежной рубашки были закатаны, открывая запястья и дорогие часы, блестящие в полумраке. Хёну не смотрел под ноги. Он смотрел исключительно на Гонёпа. Его взгляд, темный и тягучий, скользил по напряженной линии широкой спины, по тому, как дергаются мышцы под тканью рубашки, когда тот оступается. Хёну буквально питался этой картиной — смесью уязвимости и первобытного упрямства. Под ногой того предательски хрустнула сухая ветка, и правый кед соскользнул с влажного корня. Парень глухо, утробно рыкнул, резко хватаясь рукой за ствол ближайшего дерева, чтобы не рухнуть на колени. Сустав прострелило болью. Хёну мгновенно оказался рядом. Он не стал его хватать или поддерживать — знал, что тот скорее отгрызет себе руку, чем примет открытую помощь. Вместо этого он изящно прислонился плечом к тому же дереву, оказавшись почти лицом к лицу с ним. Свежий, холодный запах леса мгновенно перекрылся густым, сладковатым и дурманящим ароматом. — Хануль всё рассчитал идеально, знаешь? — бархатным, тихим голосом произнес мальчик, с легкой полуулыбкой наблюдая, как тот тяжело дышит, глядя в землю. — Овраги с сухостоем находятся в самом низу. Спуск туда крутой, почва рыхлая. Он хотел, чтобы ты свернул там шею. Или, как минимум, порвал связки до такой степени, чтобы тебя выносили отсюда на носилках под смех всей школы. Гонёп медленно поднял голову. В его мутных от напряжения глазах горел мрачный, тяжелый огонь. — И чё с того? — процедил он, выпрямляясь и отпуская ствол дерева. — Думаешь, я не понял? Я не собираюсь доставлять этому ублюдку удовольствие видеть, как я сдаюсь. — О, я в этом даже не сомневался, — Хёну чуть склонил голову набок, и его улыбка стала шире, обнажая идеальные зубы. В глазах мелькнула темная, собственническая искра. — Твое упрямство... оно просто очаровательно. Хануль злится, потому что не может тебя сломать. А я... Он сделал еще один плавный шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Он поднял руку, и его прохладные, длинные пальцы легли на грудь парня , прямо поверх синей футболки в вырезе расстегнутой рубашки. Гонёп рефлекторно напрягся, как натянутая струна, но не отступил. — А я не хочу тебя ломать, — прошептал он, глядя прямо ему в глаза. Его пальцы едва заметно погладили ткань над бешено бьющимся сердцем. — Разве я не доказал это вчера под дождем? Я хочу посмотреть, как ты выживешь. И... кому в итоге скажешь «спасибо». Гонёп грубо перехватил его руку за запястье и с силой отдернул ее от своей груди. — Засунь свое «спасибо» знаешь куда? — хрипло рыкнул он, отталкивая его с дороги. — Если увязался за мной, чтобы строить из себя моего спасителя — разворачивайся и иди обратно в лагерь. Я сам соберу эти чертовы дрова. Хёну лишь тихо, низко рассмеялся, потирая запястье. Грубость его только заводила. — Куда же я пойду ? Мы ведь в одной команде, — мурлыкнул он в спину удаляющемуся Гонёпу. — Да и кто-то же должен нести бревна, пока ты будешь хромать рядом. Они двинулись дальше. Лес становился всё гуще и темнее. Сквозь деревья уже не было видно ни неба, ни проблесков лагеря — только бесконечное море зелени, мха и серых стволов. Вскоре земля под ногами начала ощутимо уходить вниз. Они добрались до того самого оврага, о котором говорил Хануль. Склон был крутым, покрытым скользкими опавшими листьями и торчащими острыми камнями. В самом низу, в ложбине, действительно виднелись поваленные, сухие деревья и кучи валежника, идеального для костра. Гонёп остановился на краю обрыва, мрачно оценивая спуск. Спуститься туда с больной ногой было равносильно самоубийству. А подняться обратно с грузом дров... Хёну подошел сзади, встав так близко, что он почувствовал тепло его тела. — Ну что, терминатор, — прошептал мальчик прямо над ухом, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Прыгаем? Или позволишь мне спуститься первым и подать тебе ручку? Гонёп смерил его тяжелым, полным презрения взглядом. Предложение подать руку прозвучало как насмешка, как брошенная кость бродячей собаке. — Обойдешься, — глухо рыкнул он. — Следи лучше за своей дизайнерской обувью, принц. Он отвернулся и сделал первый шаг вниз. Спуск оказался еще хуже, чем выглядел сверху. Земля под слоем прелых листьев была рыхлой и влажной. Он тяжело дышал, цепляясь огромными руками за тонкие стволы молодых деревьев и выступающие корни. Правая нога горела, несмотря на мазь, но он упрямо переносил вес, стиснув челюсти так, что они побелели. Он спустился уже на треть, когда всё пошло не по плану. Очередной корень, на который он попытался опереться здоровой ногой, оказался гнилым. Он с влажным хрустом обломился под тяжестью его тела. Земля ушла из-под ног. Гонёп инстинктивно дернулся, пытаясь восстановить равновесие, но влажные листья сработали как лед. Его повело вниз, и весь огромный вес тела угрожающе перенесся на больную, зашнурованную правую лодыжку. В голове мелькнула паническая мысль: «Сейчас точно пиздец лодыжке». Он зажмурился, готовясь к удару о камни и адской боли. Но удара не последовало. Чьи-то руки — неожиданно сильные, стальные, как тиски — обхватили его поперек груди сзади, рывком останавливая падение. Гонёп судорожно выдохнул, когда его спина впечаталась в чужую, твердую грудь. Инерция всё равно потянула их обоих вниз, но теперь это было контролируемое скольжение. Они проехались по крутому склону несколько метров, взметая облака сухих листьев и пыли, пока с глухим стуком не впечатались в ствол огромного поваленного дуба на самом дне оврага. Воздух выбило из легких. Тонкие провода наушников запутались, галстук сбился набекрень, а белая рубашка распахнулась еще шире. В овраге повисла звенящая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь их сбитым дыханием. Он открыл глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Он полулежал на прелой земле, прижатый к стволу дерева. А прямо над ним, нависая так близко, что их лица разделяли жалкие сантиметры, находился Хёну. Белоснежная, идеальная рубашка была перепачкана землей, на скуле виднелась царапина от ветки, но он, казалось, вообще этого не замечал. Его колено было жестко втиснуто между ног Гонёпа, намертво блокируя любые попытки подняться, а одна рука упиралась в ствол дерева рядом с головой парня, лишая путей к отступлению. Вторая рука мальчика всё еще крепко сжимала ткань синей футболки на груди Гонёпа. Запах леса мгновенно утонул в густом, дурманящем, горячем аромате и мужского пота. — Твою мать... — хрипло выдохнул Гонёп. Его сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. То ли от испуга за ногу, то ли... от этого невыносимо близкого, темного взгляда напротив. — Слезь с меня, придурок, — процедил он, упираясь ладонями в плечи мальчика, пытаясь оттолкнуть. Но тот даже не шелохнулся. Он был легким, но сейчас в его расслабленной, кошачьей позе читалась абсолютная, пугающая власть. — Какой же ты всё-таки идиот, Пак Гонёп, — голос упал до интимного, вибрирующего шепота, от которого по спине того предательски побежали мурашки. Хёну не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперед. Его бедро плотнее прижалось к бедру парня , заставляя того шумно втянуть воздух сквозь зубы. Глаза мальчика потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. В этом полумраке оврага он больше не был тем мажором из элитной школы. Он был хищником, загнавшим свою добычу в угол. — Я же сказал, что поймаю, — промурлыкал он, и его теплое, мятно-персиковое дыхание обожгло губы парня. — А ты предпочел чуть не переломать себе кости, лишь бы не взять меня за руку. Такая гордость... Он медленно, почти нежно провел большим пальцем по напряженной линии челюсти лежащего. Прикосновение было обжигающим. Тот дернулся, словно от удара током, но бежать было некуда. — Убери руки, Ли. Я не шучу, — прорычал он, но его голос предательски дрогнул. Эта близость дезориентировала, сводила с ума. Он чувствовал биение чужого сердца под перепачканной белой рубашкой, чувствовал жар, исходящий от тела мальчика. — А то что? — тот склонил голову набок. Его взгляд медленно, откровенно скользнул от глаз к его приоткрытым губам, а затем опустился на ключицы, виднеющиеся в вырезе футболки. — Ударишь меня? Здесь? Когда мы одни.. Мы на самом дне оврага. Здесь нет никого, нет его цепных псов, нет камер. Даже если ты меня сейчас придушишь — об этом узнают только муравьи в траве. Ну же.. Его пальцы, сжимавшие футболку, медленно разжались, скользнули под ткань расстегнутой белой рубашки парня и легли прямо на горячую кожу над его сердцем. Гонеп замер. Дыхание перехватило. В животе всё скрутилось в тугой, горячий узел. — Ты же этого хочешь,да?... — мальчик наклонился еще ближе. Его губы почти коснулись уха парня. Бархатный шепот проник прямо под кожу, заставляя сердце биться в бешеном, неконтролируемом ритме. — А Хануль хочет, чтобы ты страдал. Он хочет стереть тебя в порошок. Но я... я хочу совсем другого. Он отстранился ровно настолько, чтобы снова заглянуть в его глаза. В его взгляде плескалась темная, отчаянная собственническая жажда. — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня, — почти беззвучно произнес он . Его рука скользнула выше, зарываясь в темные, растрепанные волосы на затылке, заставляя того слегка запрокинуть голову. — Я хочу, чтобы ты опирался на меня. Чтобы ты брал из моих рук всё, что я тебе даю. Потому что ты... мой. И я никому не позволю тебя сломать. Даже ему. Лес вокруг них словно перестал существовать. Остался только этот удушающий, сладкий запах персиков, смешанный с запахом земли и адреналина. Осталась тяжесть чужого, горячего тела, прижимающего к шершавой коре поваленного дуба, и этот сумасшедший, обжигающий взгляд, от которого внутри всё переворачивалось и плавилось. Парень смотрел на него, задыхаясь от напряжения. Его разум вопил, что он должен ударить. Должен оттолкнуть, обматерить, вырваться, доказать, что он не добыча. Но пальцы мальчика ,зарывшиеся в его растрепанные волосы на затылке, и этот горячий, вибрирующий шепот парализовали волю, вызывая внизу живота что-то неконтролируемое. И Хёну это чувствовал. Он видел, как расширились его зрачки , поглощая радужку, как тяжело и неровно вздымается его широкая грудь под тонкой тканью футболки. На губах расцвела медленная, торжествующая улыбка кошечки, которая наконец-то загнал свою жертву. Он медленно провел кончиком носа по его щеке, вдыхая запах соли и кожи, едва задел губами угол рта, дразня, выжидая, пока тот сам не сорвется. Он выждал ту самую секунду, когда сопротивление превратилось в агонию. И только когда парень издал невнятный, задушенный звук.. Он чуть наклонился. Он не стал нападать. Он медлил, изводя этой микроскопической дистанцией, заставляя его самого ловить ртом чужое дыхание. А затем он просто стёр последние миллиметры.. Гонёп судорожно втянул воздух, через нос,когда почувствовал губы мальчика. Он ожидал чего угодно — укуса, агрессии, очередной насмешки. Но поцелуй оказался шокирующе другим. Губы Хёну были мягкими, горячими и требовательными, но без грубости. Это было медленное, властное вторжение, от которого по всему ему телу прошел такой разряд, что пальцы на ногах свело судорогой. Хёну целовал его так, словно пил воду после долгой жажды в пустыне. Он смаковал вкус чужих губ — вкус дорожной пыли, сладкой жвачки и упрямства. Его рука на затылке Гонёпа сжалась крепче, не давая отстраниться, фиксируя голову в нужном положении, а вторая рука, всё еще лежащая под рубашкой, рваным движением скользнула вверх, обжигая ладонью напряженное горло и заставляя кадык парня судорожно дернуться под кожей. Гонёп издал сдавленный, горловой звук — что-то среднее между стоном и рыком. Его ладони, до этого упиравшиеся в плечи Хёну с намерением оттолкнуть, вдруг предательски дрогнули. Вместо удара, его пальцы судорожно сжались на его перепачканной белой ткани рубашки , притягивая его ближе, а не отталкивая. Почувствовав эту капитуляцию, Хёну углубил поцелуй. Его горячий, влажный язык толкнулся в рот Гонёпа, сплетаясь с его языком, исследуя, пробуя на вкус, присваивая. Мир окончательно схлопнулся до точки соприкосновения их губ. В этом грязном, сыром овраге было жарко, как в доменной печи. Бедро Хёну еще плотнее вжалось в пах Гонёпа, и это давление было почти невыносимым, вызывая тугую, пульсирующую волну возбуждения. Гонёп потерялся в ощущениях. В голове было пусто и звонко. Он отвечал на поцелуй — неумело, грубовато, с отчаянием человека, который слишком долго держал оборону и теперь рухнул под натиском. Он чувствовал вкус персиков на языке Хёну, чувствовал, как колотится чужое сердце о его собственную грудь. Это было неправильно, безумно, опасно — и чертовски, до дрожи в коленях хорошо. Мальчик оторвался от его губ только когда воздуха стало катастрофически не хватать им обоим. Он отстранился всего на пару сантиметров, тяжело дыша. Их лица были мокрыми от пота, глаза блестели лихорадочным блеском. Между их приоткрытыми, влажными губами на секунду натянулась тонкая ниточка слюны, прежде чем порваться. Хёну смотрел на Гонёпа с нескрываемым, темным торжеством и мутным от желания взглядом.Его большой палец, испачканный в земле, медленно и собственнически провел по нижней губе Гонёпа, размазывая влагу. — Видишь? — прошептал он хриплым, сорванным голосом, и его грудь тяжело вздымалась. — Ты не сломался. Ты просто... открылся. Гонёп несколько секунд смотрел на него расфокусированным взглядом, пытаясь вернуть реальность на место. Его грудь ходила ходуном, губы горели огнем, а тело била мелкая дрожь. Осознание произошедшего накрыло его ледяной волной. Он резко, грубо оттолкнул его от себя, упираясь ладонями ему в грудь. На этот раз мальчик позволил себя отодвинуть, отступив на шаг назад, но не сводя с него глаз. Гонёп тыльной стороной ладони яростно вытер губы, словно пытаясь стереть этот поцелуй, этот вкус, это наваждение. Его лицо пылало — от гнева, стыда и... возбуждения, которое никуда не делось. — Ты... совсем охренел? — прохрипел он, пытаясь выровнять дыхание и выглядеть угрожающе, хотя голос его подводил. Он вжался спиной в дерево, ища опору. Хёну лишь довольно, лениво усмехнулся, поправляя свою перепачканную рубашку. — Тебе не понравилось? Ай-ай-ай, как не стыдно так нагло врать,Пак Гонёп? Тот лишь стиснул зубы. Ему нужно было оправдание. Любое. Какое угодно, лишь бы не признавать правду. Он посмотрел на Хёну исподлобья, его взгляд был тяжелым и мрачным, как грозовая туча. — Я позволил это только потому, что не такой уж и неблагодарный ублюдок, как ты думаешь, — процедил он, и каждое слово давалось ему с трудом. Он ткнул пальцем в сторону Хёну. — Ты дважды спас мою шкуру. Сначала с мазью, теперь здесь, на склоне. Считай... считай, что это была оплата долга. Мы в расчете, Ли Хёну. Он выплюнул эти слова, надеясь, что они звучат убедительно. Хотя в глубине души он понимал, что это самая жалкая ложь, которую он когда-либо произносил. И судя по тому, как расширилась ухмылка Хёну, тот тоже это прекрасно понимал. — Оплата долга? — эхом повторил Хёну. Он произнес это медленно, словно пробуя слова на вкус. Гонёп внутренне сжался, ожидая очередной ядовитой насмешки, унизительной шутки или снисходительного смешка, которые разбили бы эту наспех выдуманную отговорку вдребезги. Но смешка не последовало. Хёну долго, нечитаемым взглядом смотрел на покрасневшее, злое, но такое уязвимое сейчас лицо Гонёпа. Привычная маска надменного, скучающего принца, всегда играющего с чужими эмоциями, куда-то испарилась. В его игривых глазах на секунду мелькнуло что-то глубокое и поразительно серьезное. — Хорошо, — просто и тихо ответил. Он не стал добивать его сарказмом. Не стал припирать к стенке логикой. — Будем считать так,Пак Гонёп. Он отвернулся первым. Он молча нагнулся, поднял с земли сломанную ветку и принялся методично очищать ее от мелких сучьев. Воздух между ними, еще пару минут назад гудевший от агрессии и похоти, вдруг изменился. Он стал густым, тяжелым и... невыносимо хрупким. Вся та враждебность, которая служила им щитом, исчезла, оставив после себя лишь оголенные провода нервов. Гонёп с хриплым, рваным выдохом наконец отлепился от шершавой коры дуба. Ноги были как чужие — ватные и непослушные. Весь его хваленый самоконтроль, который он выстраивал,сейчас валялся в этой грязи вместе со сломанными ветками. Губы горели, словно их прижгли раскаленным клеймом. Он до тошноты отчетливо чувствовал этот фантомный привкус персиков и чужого властного языка. Он мазнул по рту тыльной стороной ладони, пытаясь физически стереть ощущение поцелуя, но сделал только хуже — кожа на руке всё еще пахла Хёну. Он заставил себя двигаться. Прихрамывая сильнее обычного, он отошел на пару шагов в сторону и с остервенением принялся ломать сухие сучья, стараясь производить как можно больше шума. Ему казалось, что если в овраге станет тихо, Хёну обязательно услышит, как бешено колотится его сердце. Они работали в полной тишине. И эта тишина была оглушительной. Хёну тоже не был железным. Он собирал хворост, складывая его в аккуратную кучу, но его движения, обычно такие плавные и выверенные, стали резкими, почти дергаными. Он не смотрел на него в открытую, но всё его тело было натянуто, как тетива лука. Поцелуй, который задумывался им как акт подчинения, как способ доказать свою власть и выбить из парня его упрямство, ударил по нему самому с силой кувалды. Хёну, избалованный наследник, привыкший получать всё по щелчку пальцев и ничего при этом не чувствовать, вдруг ощутил тот самый дурацкий, подростковый трепет в груди. Его пальцы, перепачканные землей, слегка подрагивали. Он всё еще чувствовал жесткий, отчаянный ответ Гонёпа. Этот парень отвечал грубо, неумело, но с такой первобытной искренностью, что у него до сих пор сбивалось дыхание. Их гиперчувствительность друг к другу в этом замкнутом пространстве зашкаливала. Каждое случайное движение казалось событием. Хруст веток. Тяжелое дыхание Гонёпа. Шорох испачканной белой рубашки Хёну. В какой-то момент они одновременно потянулись к одному и тому же толстому, сухому полену, наполовину скрытому под листьями. Грубые, мозолистые пальцы парня легли на шершавую кору ровно в ту же секунду, что и прохладные, изящные пальцы принца . Их руки соприкоснулись. Всего на долю секунды. Кожа к коже. Оба вздрогнули так, словно сквозь это полено пропустили разряд в двести двадцать вольт. Гонёп резко, как от огня, отдернул руку и выпрямился, уставившись куда-то в сторону склона, пряча глаза за упавшей челкой и распахнутым воротом рубашки. Хёну молча перехватил полено. Он не стал двусмысленно ухмыляться или бросать игривые фразы, как сделал бы это еще полчаса назад. Он просто поднял кусок дерева, аккуратно положил его на свою стопку хвороста и тихо, почти незаметно, сглотнул. Они не подавали виду. Ни один из них. Гонёп хмурился, строя из себя непробиваемую Скалу, которой абсолютно плевать на всё, кроме сбора дров. Хёну делал вид, что невероятно увлечен сортировкой веток по размеру. Но оба знали правду. Пи Хануль со своими жестокими планами на выживание, шумный лагерь, предстоящие выходные — всё это осталось где-то там, наверху, в другой реальности. А здесь, на дне сырого, темного оврага, между ними двумя зародилось что-то слишком настоящее и совершенно неконтролируемое. И ни один из них пока не знал, что с этим делать. Эту густую тишину, в которой каждый вдох казался оглушительным, разорвал голос, обрушившийся на них прямо сверху. — Вы как вообще туда забрели?! Они одновременно вздрогнули, резко подняв головы. Хрупкое наваждение лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь растерянность и колотящиеся сердца. На самом краю обрыва, цепляясь одной рукой за тонкий ствол сосны, стоял Джун. Его рыжая макушка на фоне неба казалась ярким сигнальным огнем. И только сейчас Гонёп заметил, что небо над кронами деревьев из серого стало свинцово-черным. Лес стремительно погружался в мрачные сумерки, а верхушки деревьев тревожно зашумели под порывами холодного ветра. — Вас мисс Пак уже с собаками ищет! — прокричал Джун, свешиваясь над оврагом. — Она там рвет и мечет! Давайте скорее возвращайтесь, туча нагнетает такая, что сейчас ливанет как из ведра! Гонёп судорожно втянул воздух. Поспешно отвернулся от Хёну, яростно сгребая в охапку собранный хворост. Ему казалось, что Джун, даже находясь наверху, может прочитать по его лицу всё, что произошло здесь минуту назад. — Идем! — хрипло, громче чем нужно, крикнул он, не глядя на Хёну. Он закинул связку дров на левое, здоровое плечо и шагнул к склону. Хёну медленно, глубоко выдохнул, закрыв на секунду глаза. В них на мгновение вспыхнуло темное, глухое раздражение на этого вечно лезущего не в свое дело рыжего придурка, который испортил такой момент. Но когда открыл глаза, на его лице уже снова была привычная маска скучающего, непроницаемого мажора. Лишь слегка сбитое дыхание и перепачканная рубашка выдавали в нем человека, который только что потерял контроль. Он молча подхватил свою часть дров. Подъем оказался ничуть не легче спуска. Гонёп тяжело карабкался по скользким листьям, впиваясь пальцами свободной руки в корни. Нога мучительно ныла, но адреналин и желание как можно скорее оказаться подальше от Хёну (и от собственных мыслей) гнали его наверх. Когда до края оставалось чуть больше метра, земля под правым кедом снова предательски поехала. Он глухо выругался, сползая вниз. — Давай руку! — Джун, не раздумывая, бросился на живот прямо на сырую землю у края обрыва и вытянул руку далеко вниз, рискуя сам съехать в овраг. Гонёп вскинул голову. Он посмотрел на перепачканную оранжевую ветровку друга, на его напряженное лицо, и с силой вцепился в протянутую ладонь. Джун крякнул от тяжести, упираясь коленями в землю, и рванул на себя. Вытянув его на ровную поверхность, рыжий тяжело повалился на спину, тяжело дыша. — Жесть… — простонал он, отряхивая руки от грязи. — Я чуть позвоночник в трусы не высыпал. — Не ной, — буркнул Гонёп, поднимаясь на ноги и поправляя сбившуюся набок рубашку. Он старался не смотреть в сторону обрыва. В следующую секунду из оврага плавно, почти без усилий, поднялся Хёну. Он даже не воспользовался корнями — просто в несколько пружинистых шагов преодолел склон, бросив свою связку хвороста к ногам нему. Он отряхнул ладони. Его взгляд скользнул по Гонёпу — быстрый,обжигающий, — прежде чем он перевел его на Джуна и одарил того своей фирменной, фальшиво-приветливой улыбкой. — Спасибо за спасение, Ли Джун. Мы немного увлеклись... сбором сухих веток, — мурлыкнул он с такой интонацией, от которой у Гонёпа внутри всё снова перевернулось. Джун подозрительно прищурился, переводя взгляд с перепачканной спины Хёну на красные уши Гонёпа, но расспрашивать не стал. В небе над ними оглушительно громыхнуло. — Бежим, пока нас не смыло! — крикнул он, подхватываясь с земли. Они рванули в сторону лагеря, продираясь сквозь кусты под первые, тяжелые и ледяные капли дождя, который обещал превратить эти выходные в настоящий ад. Пока они бежали к лагерю сквозь сгущающиеся сумерки, на самой поляне разворачивался настоящий хаос. Первые тяжелые, ледяные капли ударили по верхушкам сосен, а затем обрушились на землю сплошной стеной. Ветер резко усилился, срывая плохо закрепленные тенты и швыряя в лица колючую хвою. Мисс Пак кричала в мегафон, пытаясь загнать учеников под навесы, парни из параллели матерились, пытаясь удержать улетающие палатки. В этом водовороте паники Ким Сэхен оказался совершенно один у кучи с провизией. Его белая рубашка мгновенно промокла, прилипнув к худым плечам, а отросшая челка мокрыми прядями лезла в глаза. Он дрожащими, замерзшими пальцами пытался натянуть тяжелый синий кусок брезента над картонными коробками с едой. Ветер вырывал плотную ткань из его слабых рук. Он поскользнулся на мокрой хвое, больно ударившись коленом о землю, но упрямо потянулся за краем брезента, тяжело и прерывисто дыша. Пластырь на его щеке намок и начал отклеиваться. Внезапно его накрыла тень, закрывая от бьющего в лицо дождя. Юн Гамин возник рядом бесшумно, несмотря на бушующую непогоду. Его идеальная рубашка тоже потемнела от влаги, а на стеклах очков осели капли, но староста стоял ровно. Он увидел, как тот бьется с этим чертовым брезентом, стирая в кровь костяшки пальцев. Внутри него что-то сжалось. Он сделал быстрый, решительный шаг вперед и резко вскинул руку, чтобы перехватить улетающий край тяжелой ткани. Но для Сэхёна, чья жизнь состояла из вечных издевательств и побоев, этот резкий взмах чужой руки в серой пелене дождя означал только одно. Он издал сдавленный, жалкий писк. Он инстинктивно, с ужасающей скоростью втянул голову в плечи и зажмурился, судорожно закрывая лицо скрещенными руками. Весь его вид кричал о первобытном, животном страхе перед ударом. — П-прости! Я... я сейчас всё с-сделаю, п-пожалуйста, не надо... — заикаясь пролепетал он,сжимаясь в комок у коробок с едой. Рука Гамина замерла в воздухе. Его идеальный, расчетливый мир в эту секунду треснул по швам. Видеть, как этот тихий, хрупкий парень, ради которого он был готов стереть в порошок любого, сжимается от страха перед ним... Это было больнее любой пощечины. Челюсти старосты сжались так сильно, что скрипнули зубы. В его обычно холодных, отстраненных глазах вспыхнула такая темная, удушающая нежность, смешанная с яростью на тех, кто довел парня до такого состояния. Гамин медленно, очень медленно опустил руку. Он опустился на одно колено прямо в грязную, мокрую хвою, игнорируя то, как пачкаются его выглаженные брюки. Оказавшись на одном уровне с дрожащим Сэхёном, он осторожно, чтобы снова не напугать, протянул ладонь и мягко, невесомо коснулся его напряженного плеча. Тот вздрогнул, но не отстранился. Он медленно, со страхом приоткрыл один глаз. Староста смотрел на него сквозь залитые дождем очки. Дождь смыл с его лица всю его привычную строгость и надменность, оставив только обнаженную, пугающую искренность. — Сэхён, — голос его обычно громкий и командный, сейчас звучал так низко и бархатно, что почти терялся в шуме ливня. Он не назвал его по фамилии. Не назвал полным именем. — Посмотри на меня. Тот судорожно сглотнул, опуская дрожащие руки. Его огромные, испуганные глаза встретились с взглядом старосты. — Я никогда тебя не обижу, — произнес он. Каждое слово впечатывал с такой абсолютной, непреложной уверенностью, что в это невозможно было не поверить. — Слышишь? Что бы ни случилось. Я не подниму на тебя руку. Тебе не нужно меня бояться. Грудь Сэхёна судорожно вздымалась. Он смотрел на этого идеального, пугающего старосту из параллели, который сейчас стоял перед ним на коленях в грязи, закрывая его своей спиной от ледяного ветра. И почему-то паника жившая под ребрами, вдруг начала медленно отступать, сменяясь странным, щемящим чувством в груди. — Я... — губы дрогнули, он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Гамин не стал ждать ответа. Он плавно поднялся, перехватил тяжелый брезент одной рукой, как пушинку, и в два счета натянул его над коробками, надежно фиксируя край камнем. Затем он снял свои мокрые очки, быстро протер их краем чудом уцелевшего сухого галстука и снова надел, возвращая себе привычный, невозмутимый вид. — Идем под навес. Ты весь промок — бросил он уже более привычным, строгим тоном, но его рука, легшая на спину и мягко подталкивающая его к спасительному укрытию, была обжигающе теплой и бережной. Сэхён послушно пошел вперед, чувствуя себя так, словно его только что укрыли самым надежным в мире щитом. В этот самый момент из чащи леса, продираясь сквозь мокрые кусты и громко матерясь, на поляну вывалились промокшие до нитки Гонёп, Джун и Хёну. Ливень перешел в настоящую бурю. Выживание в лесу только что вышло на новый уровень. Шквальный ветер гнал по лагерю потоки ледяной воды, превращая землю под ногами в скользкое месиво. Под огромным центральным тентом, который совместными усилиями едва успели натянуть между самыми толстыми соснами, царила настоящая давка. Оба класса сбились в кучу, дрожа от холода и пытаясь укрыться от бури. На самом козырном, сухом месте, куда не долетали брызги, с комфортом расположились Пи Хануль и Ма Минхван. Они сидели на раскладных туристических стульях, словно в вип-ложе, наблюдая за суетой простолюдинов. Когда из стены дождя, тяжело дыша и продираясь сквозь хлещущие по лицу ветки, вынырнули эти трое, Мин присвистнул. — Ого. А вот и наши лесорубы. Выглядят так, будто их медведь пожевал, — хмыкнул он, закидывая в рот жвачку. Хануль медленно перевел взгляд на них. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в глубине темных глаз мгновенно вспыхнула ледяная ярость. Он смотрел не на Гонёпа, который с глухим, тяжелым стуком сбросил охапку сырых дров прямо в центр укрытия, едва не отдавив кому-то ногу. Хануль смотрел на Хёну. Его «мальчик», его равный партнер по играм, выглядел отвратительно неопрятно. Идеальная белая рубашка была насквозь мокрой, перепачканной землей и прилипла к телу. На скуле краснела царапина, волосы растрепались. Но хуже всего был взгляд Хёну. В нем не было ни усталости, ни раздражения от грязи. Там плясало то самое темное, сытое торжество, которое Хануль слишком хорошо знал. Он больше не просто играл с этой уличной псиной — он позволил себе испачкаться ради нее. Хануль грациозно поднялся со стула. В его движениях не было ни капли спешки, несмотря на бушующую вокруг непогоду. Он подошел к мальчику, который как раз отряхивал руки от коры, и остановился прямо перед ним, намеренно загораживая собой обзор на Гонёпа. — Хёну? — голос прозвучал мягко, почти заботливо, но для тех, кто знал его по-настоящему, в этой мягкости звенела натянутая струна. — Ты промок до нитки. Хануль не стал дожидаться ответа. Он взял с соседнего стула дорогой, плотный флисовый плед темно-синего цвета, который привез специально для себя, и развернул его. Плавным, властным жестом накинул плед на плечи Хёну, запахнув края на его груди — там, где еще недавно лежала рука Гонёпа. — Садись, — это прозвучало как приказ. Хануль потянул его за край пледа, усаживая на свой сухой стул рядом с Минхваном, четко обозначая границы. Хёну послушно сел, кутаясь в теплый флис. Он уловил скрытую ярость «короля», но лишь чуть изогнул губы в загадочной полуулыбке, прикрывая глаза. Хануль встал рядом с ним, засунув руки в карманы брюк, и перевел холодный взгляд на бушующую за пределами тента стихию, а затем — на ссутулившегося Гонёпа, который выжимал край своей синей футболки. Погода. Дождь, слякоть, кромешная тьма, которая опустится на лес уже через час. В голове с пугающей скоростью начал выстраиваться новый план. Идеальный план. Дождь смывает следы. На скользкой тропе так легко оступиться. Особенно если у тебя уже травмирована нога. Одно неверное движение в темноте, один случайный толчок у крутого спуска — и Скала разобьется вдребезги. И на этот раз Хёну рядом не будет, чтобы поймать его. Он об этом позаботится. Тем временем под тентом становилось всё теснее. Ученики, дрожащие, мокрые и злые, жались друг к другу, пытаясь согреться. Сончхоль, который стоял с краю и поминутно вздрагивал от каждого раската грома, нервно обхватил себя руками. Белобрысый хулиган огляделся по сторонам: темный лес, завывающий ветер, жутковатые тени от редких фонариков, которые уже успели включить учителя. — Бля... — сдавленно пробормотал он, стуча зубами. — Вы прикиньте? Мы сейчас реально как в каком-то хорроре оказались. Ну, знаете, где группа школьников едет в лес, начинается буря, связи нет, а потом кто-то начинает их по одному вырезать в темноте. Чисто игра на выживание. Сидящий на перевернутом ящике Джэхван раздраженно закатил глаза и с силой пихнул его локтем в бок. — Пасть закрой, придурок, — проворчал он, недовольно отжимая свой галстук. — Ты дорам своих насмотрелся, у тебя уже мозги плавятся. Какое выживание? Сейчас училка раздаст сухпайки, пересидим дождь и пойдем дрыхнуть в палатки. Никто тебя вырезать не собирается. Кому ты нужен? Но несмотря на грубый ответ кудрявого, по рядам школьников пробежал нервный смешок. Слова Сончхоля упали на благодатную почву — атмосфера в лагере действительно стала гнетущей. Гонёп, стоявший неподалеку, лишь мрачно хмыкнул, услышав этот диалог. Он прислонился спиной к деревянному столбу, поддерживающему тент, и прикрыл глаза. Нога гудела. На губах всё еще ощущался фантомный вкус поцелуя. А прямо напротив него, кутаясь в плед Хануля, сидел Хёну. Сончхоль был идиотом, но в одном он оказался абсолютно прав. Это действительно была игра на выживание. Просто монстры в этом лесу носили белые рубашки и школьные галстуки. Грохот дождя по натянутому брезенту стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать стоящего рядом. Под тентом пахло мокрой шерстью, землей и дешевым дезодорантом. Мисс Пак, чья идеальная укладка окончательно капитулировала перед влажностью, нервно протирала запотевшие очки краем своего пиджака. Она попыталась включить мегафон, но тот лишь жалобно пискнул и выдал оглушительный треск статического электричества — вода попала в динамик. — Да проклятье! — в сердцах выкрикнула она, отбрасывая бесполезный кусок пластика на ящик. — Метеосводка обещала лишь легкий дождь! Это настоящая буря! Классный руководитель 2-Б, грузный мужчина с щетиной, лишь фыркнул. Он шагнул в самый центр толпы, заложил два пальца в рот и выдал такой пронзительный, оглушительный свист, что даже парни из параллели мгновенно затихли, вжимая головы в плечи. — А ну, пасти захлопнули и слушаем сюда, неженки! — прогремел его бас, легко перекрывая шум ливня. — Большие военные тенты мы ставить не будем — их просто сдует и порвет к чертовой матери! Переходим на штормовой протокол. Разбиваемся на пары в маленькие, низкие палатки-полусферы. Они лучше держат ветер! Мисс Пак, смирившись с тем, что власть перешла к более брутальному коллеге, достала свой планшет, спрятанный в непромокаемый чехол. — Алгоритм перестроен на двойки! Слушать свои имена! — крикнула она, щурясь без очков. — Первая пара: Пи Хануль и Ма Минхван! Минхван тут же угодливо закивал, мысленно уже готовясь в одиночку вбивать колышки под проливным дождем, пока Хануль будет стоять под зонтом. Сам Хануль даже не шелохнулся, но его глаза опасно сузились. Этот дурацкий штормовой протокол только что разрушил его идеальный план по запиранию Гонёпа в одной клетке с ними. — Вторая пара! — надрывалась мисс Пак. — Пак Гонёп и Ли Джун! Джун издал звук, похожий на писк сдавленной игрушки, и едва не бросился ему на шею. — Да! Да, черт возьми! — просиял рыжий, вцепившись в мокрый рукав друга. Спать с ним означало абсолютную безопасность от любых посягательств, а главное — Анти был где-то далеко. Тот лишь прикрыл глаза и тяжело, с облегчением выдохнул. Его мокрая рубашка прилипла к плечам, а нога пульсировала тупой болью, но сейчас ему было плевать. Главное — он не будет заперт в пространстве с его неприятелями. — Третья пара! — голос мисс Пак прорезал очередной раскат грома. — Ли Хёну и Ли Джиу! Ставите палатку рядом с первой! Джиу, стоявшая неподалеку в своих насквозь промокших спортивных штанах и с прилипшим ко лбу кривым галстуком, громко и театрально застонала. — Серьезно?! Опять с ним?! Мисс Пак, за что мне это наказание? Я лучше под деревом посплю! — возмутилась она, скрестив руки на груди. Она перевела испепеляющий взгляд на своего брата. Хёну, всё еще кутаясь в теплый флисовый плед , лишь снисходительно, по-лисьи улыбнулся сестре. — Не ной, бож. Обещаю оставить тебе целый квадратный метр, если будешь хорошо себя вести, — мурлыкнул он. Но его глаза при этом смотрели совершенно в другую сторону. Поверх голов он поймал мрачный взгляд Гонёпа. В глазах мелькнуло откровенное разочарование. Он уже предвкушал, как будет делить с ним тесное пространство под шум дождя, как будет дразнить его в темноте, заставляя снова и снова терять контроль. Гонёп сурово сдвинул брови и первым разорвал этот обжигающий зрительный контакт, отвернувшись к Джуну. — Сухпайки в зубы, колышки в руки — и бегом! — рявкнул классрук 2-Б, хлопая в ладоши. — У вас пятнадцать минут, пока окончательно не стемнело! Пошли, пошли, пошли! Толпа с неохотным гудением пришла в движение. Студенты натягивали капюшоны, хватая мокрые свертки с компактными палатками и коробки с едой, чтобы броситься под ледяные струи дождя. — Идем, бро, — Джун потянул его за локоть, закидывая на плечо чехол с дугами. — Я сам всё раскидаю, ты просто сиди и держи тент, чтоб этот кусок брезента к чертям не унесло! Гонёп молча кивнул. Он тяжело оттолкнулся от деревянной опоры, перенес вес на здоровую ногу и шагнул в холодную, ревущую стену ливня. Поляна мгновенно превратилась в бурлящее грязевое месиво. Холодный ливень бил наотмашь, ветер вырывал из рук куски мокрого брезента, заставляя подростков кричать, чтобы услышать друг друга. В сгущающейся темноте замелькали лучи фонариков, выхватывая из мрака сгорбленные фигуры в насквозь промокших школьных рубашках. Джун, скинув свой оранжевый рюкзак в грязь, с остервенением принялся разворачивать их палатку. — Сиди! Я сказал, сиди а! — орал он, перекрикивая бурю, пытаясь оттеснить Гонёпа плечом. — У тебя нога в хлам! Я сам всё соберу! Но заставить Гонёпа сидеть сложа руки, пока кто-то другой работает, было невыполнимой задачей. — Я хромой, а не овощ , — глухо рыкнул он. Он грубо, но без злобы отодвинул Джуна в сторону. Игнорируя пульсирующую боль в лодыжке, он широко расставил ноги для баланса, вцепился своими ладонями в непослушные металлические дуги и с силой, от которой вздулись вены на предплечьях, согнул их в идеальную дугу, загоняя в пазы тента. Ледяные струи стекали по его лицу, забирались под расстегнутую белую рубашку, липли к синей футболке. Холод отрезвлял, вымывая из головы дурман сладкого запаха, но он упрямо сжимал челюсти, работая за двоих, пока рыжий суетился с колышками. Буквально в десяти метрах от них разворачивалась совершенно иная картина. Пи Хануль и Ма Минхван даже пальцем не пошевелили, чтобы испачкаться в грязи. Хануль стоял с абсолютно прямой спиной, держа над собой огромный, непроницаемо-черный зонт-трость. Дождь барабанил по куполу, не смея коснуться его рубашки. Рядом с ним под другим зонтом стоял Минхван, брезгливо поджимая губы и выкрикивая приказы. В луже перед ними на коленях ползали Джэхван и Сончхоль. «Псы» Хануля, отплевываясь от грязной воды, дрожащими руками пытались натянуть штормовые оттяжки их палатки. — Быстрее, придурки! Вы че,хотите, чтоб Хануль тут дуба дал?! — визжал Мин, пиная кудрявого мокрым кроссовком в бедро. — Затягивай туже, или я тебя самого вместо колышка вобью! Хануль не обращал на эту возню никакого внимания. Из-под черного купола зонта он буравил тяжелым, ледяным взглядом широкую спину Гонёпа. Алгоритм дал сбой, жертва выскользнула из клетки, и это бесило его больше, чем вся эта мерзкая погода вместе взятая. А на соседнем участке, прямо между ними, боролись со стихией Ли Хёну и Ли Джиу. Родственные узы не спасали от хаоса. Джиу, привыкшая к физическим нагрузкам, изо всех сил тянула на себя тяжелый мокрый каркас, ругаясь как сапожник. — Хёну, мать твою, держи ровнее! Ветер сносит! — вопила она, смахивая с лица мокрые волосы. Ее школьный галстук давно превратился в мокрую удавку. — Ты можешь хоть раз в жизни не позировать, а нормально помочь?! Хёну стоял напротив нее. Его белая рубашка, и без того испорченная землей в овраге, теперь стала абсолютно прозрачной от ливня, как вторая кожа облепив торс. Он лениво придерживал край тента одной рукой, но явно не вкладывал в это силы. Каждое его движение, каждый наклон головы были выверены так, чтобы Гонёп, находившийся в зоне видимости, мог его видеть. Хёну наслаждался тем, как тот мрачно косится в его сторону, стискивая зубы. — Не кричи, боги , — бархатисто протянул он сестре, изящно откидывая мокрую челку со лба. — Я держу. Но тут из пелены дождя бесшумно, как призрак правосудия, вынырнул Юн Гамин. Староста, чьи очки были залеплены каплями, а рубашка потемнела от воды, оценил ситуацию за долю секунды. Видеть, как девчонка надрывается в грязи, пока ее лощеный брат строит глазки, было выше его принципов. — Отойди, Ли Джиу, — ровным, командным голосом произнес он, перекрывая шум бури. Он шагнул вперед, оттесняя Джиу плечом, и легко, словно пушинку, перехватил тяжелую дугу из ее рук. Гамин, даже не поморщившись от ледяного ветра, в несколько мощных, выверенных движений натянул брезент, защелкнул все карабины и тяжелым камнем вбил колышки в землю так глубоко, что их не вырвал бы и ураган. — Залезай внутрь. Ты простудишься, — бросил Гамин Джиу, не глядя на нее, и, поправив мокрые очки, развернулся, чтобы пойти проверять палатку Сэхена. Джиу ошарашенно захлопала глазами, глядя в спину ему, а затем победно фыркнула и забросила свой рюкзак в готовое укрытие. Хёну лишь тихо, коварно рассмеялся. Вмешательство старосты освободило ему руки. Он бросил последний, долгий, обжигающий взгляд сквозь стену дождя . Гонёп как раз затягивал последнюю оттяжку своей палатки. Поймав этот взгляд, он прищурился, отвернулся и с размаху нырнул в темное, сырое нутро спасительной полусферы, застегивая за собой молнию.

***

      К вечеру ярость бури истощилась, оставив после себя лишь нудную, мелкую морось. Капли лениво, но ритмично постукивали по натянутому куполу их тесной палатки, создавая внутри иллюзию полного отрыва от враждебного внешнего мира. Под потолком тускло горел подвесной желтый фонарик. Влажная белая рубашка Гонёпа висела на дуге каркаса, а сам он сидел на расстеленном коврике в одной синей футболке. Стянув промокший кед и влажный носок, он закатал штанину серых брюк. Лодыжка выглядела пугающе: опухшая, с наливающимся синяком. Он зачерпнул из коробочки щедрую порцию прозрачной мази и, стиснув зубы до скрипа, начал втирать ее в горячую кожу. Резкий, прохладный запах ментола и трав мгновенно заполнил тесное пространство, перебивая душок сырого нейлона. Джун сидел напротив, закутавшись по самый подбородок в свой оранжевый спальник. Он не болтал о ерунде, не жаловался на холод и, что было совсем на него не похоже, даже не вспоминал Анти. Он просто очень внимательно, не мигая, смотрел на друга. — Ты думаешь, я тупой, а ? — вдруг тихо, без привычной дурашливости спросил он. Тот замер, не донеся пальцы до лодыжки. Он исподлобья посмотрел на друга. — Че ты мелешь на ночь глядя? Джун высунул руки из спальника и обхватил ими колени. В тусклом свете фонарика его веснушчатое лицо казалось непривычно серьезным и взрослым. — С того, что я видел вас там, у оврага. Когда я крикнул, вы отскочили друг от друга, будто вас током шибануло. И рубашка у этого ублюдка Хёну была в хлам грязная, хотя он на шмотках помешан. Вы... вы там явно не гербарий собирали. Внутри Гонёпа всё перекосило. Сердце пропустило удар и забилось быстрее. Он поспешно опустил глаза и с остервенением принялся втирать мазь, стараясь скрыть, как напряглись мышцы на его шее. — Я поскользнулся на гнилом корне, — хрипло, стараясь звучать максимально равнодушно, ответил он. — Чуть не улетел вниз головой. Он меня поймал. Мы съехали по склону. Всё. Что ты еще себе нафантазировал? Джун долго молчал. Слишком долго для того, кто обычно не умел держать язык за зубами. — Хануль смотрит на тебя так, словно хочет сгноить заживо, — наконец произнес рыжий, задумчиво глядя на мерцающий фонарик. — А Хёну... Хёну смотрит на тебя так, словно хочет сожрать. Но как-то... по-другому. Как будто ты его личный сорт дури. И самое странное, Гон-ёп... Джун перевел взгляд прямо в потемневшие глаза друга. — Самое странное, что ты позволяешь ему так смотреть. Раньше ты бы уже сломал ему нос за одну ту ухмылочку. А сейчас ты сидишь и мажешь ногу его мазью. Воздух в палатке внезапно стал тяжелым и душным. Слова Джуна били точно в цель, вскрывая то, в чем он боялся признаться даже самому себе. Его друг, которого все считали просто забавным трусишкой, оказался пугающе проницательным. Он с силой захлопнул коробочку с мазью. Звук получился резким, как выстрел. — Он спас мне жизнь. Дважды, — процедил он. Он схватил полотенце и начал яростно вытирать руки. — Сначала мазь, без которой я бы сейчас ползал. Потом в овраге. Я просто отдаю долги, Джун. Позволяю ему играть в его дебильные игры, чтоб мы были в расчете. Не делай из этого кино. Джун грустно усмехнулся и покачал головой. — Гон-ёп... ты кому это втираешь? Мне или себе? Тот замер. Он смотрел на свои мозолистые руки, на которых всё еще ощущался запах ментола, но память предательски подсовывала другой аромат — сладкий, дурманящий запах персиков. Вкус чужих губ. Жар чужого тела, вжимающего его в кору дерева. — Харош, Джун, — почти шепотом, с отчаянием выдохнул он , откидываясь назад и прижимаясь затылком к холодной стенке палатки. — Просто заткнись. В его голосе было столько скрытой растерянности, что рыжий мгновенно отступил. Он понял, что наступил на минное поле, к которому тот был абсолютно не готов. — Ладно, — мягко сказал он , застегивая молнию спальника. — Я понял. Я больше ничего не скажу. Просто... будь осторожен.Эти мажоры не умеют в дружбу. Они только ломают игрушки, когда надоест. Гонёп ничего не ответил. Он потянулся и выключил фонарик. Палатка погрузилась в глухую, черную мглу. Под монотонный шепот моросящего дождя он лежал с открытыми глазами, понимая с леденящей ясностью: Джун прав. Хёну — игрок , который ломает игрушки. Проблема была лишь в том, что он сам, добровольно, позволил ему подойти на расстояние укуса. Вязкую, тяжелую тишину, нарушаемую лишь монотонным шелестом моросящего дождя, внезапно разорвал звук чавкающей грязи. Кто-то тяжело ступал прямо у их палатки. Джун мгновенно перестал дышать, слившись со спальником. Гонёп, лежавший с открытыми глазами, в ту же секунду напрягся, превратившись в сжатую пружину. Раздался скрежет ногтя по влажному нейлону, а затем противный, скрипучий голос Сончхоля: — Эй, Пак. Ты там еще не сдох со страху? Гонёп медленно сел. В кромешной темноте палатки блеснули его потемневшие глаза. Он не проронил ни звука, ожидая продолжения. — Пи Хануль ждет тебя у старой беседки за полевой кухней, — с явной издевкой протянул тот сквозь ткань. — Сказал: если ты не зассал и не прячешься за учительской юбкой, придешь один. Есть разговор. Только попробуй продинамить. Послышался удаляющийся звук шагов — Сончхоль, выполнив роль почтового голубя босса, поспешил убраться обратно в сухое укрытие. Джун резко сел, путаясь в оранжевой ткани спальника. Его голос дрожал от откровенной паники: — Гонёп, нет! Ты никуда не пойдешь! Это ловушка, брат , сто процентов! Хануль просто так не зовет «поговорить» посреди ночи в лесу. У него там Минхван, этот придурок Сончхоль и Джэхван с дубинами наверняка в кустах сидят! У тебя нога! Гонёп молча нащупал в темноте свой влажный носок. Стиснув зубы так, что скулы заходили ходуном, он натянул его на пульсирующую лодыжку поверх слоя мази, а затем жестко втиснул ногу в холодный, насквозь мокрый высокий кед. Боль прошила сустав острой иглой, но он лишь глухо выдохнул сквозь зубы и затянул шнурки. — Брат, я те отвечаю,не иди! — Джун вслепую вцепился в его синюю футболку, пытаясь удержать на месте. — Мисс Пак сказала из палаток не выходить! Забей на его провокации, пусть думает, что ты трус, плевать вообще! Тебя там кончат! Гонёп мягко, но абсолютно непреклонно разжал ледяные, трясущиеся пальцы друга. Он накинул на плечи свою влажную белую рубашку. — Если я не приду, Хануль решит, что я спекся. И тогда он поймет, что может давить на меня через тебя или Шиын, — низко, ровно произнес он. В тусклом свете, едва пробивающемся с улицы, его профиль казался высеченным из камня. — Я должен закрыть этот вопрос сейчас. Лицом к лицу. Он потянулся к собачке на молнии палатки, но перед тем как расстегнуть ее, обернулся к Джуну. Взгляд был тяжелым, как свинец, и абсолютно приказным. — Слушай меня внимательно, Ли Джун. Ложись. Застегни спальник. И что бы ты ни услышал снаружи — крики, шум, шаги, что угодно — ты не высовываешься. Понял меня? Лежи тихо, не отсвечивай и не смей звать учителей. Я сам разберусь. Я приду. — Но, бро... — попытался отчаянно пискнуть рыжий. — Я сказал, понял? — рыкнул Гонёп, не оставляя пространства для споров и возражений. Джун судорожно сглотнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы бессилия, и коротко кивнул. Он сполз обратно в спальник, натягивая его до самого носа. Гонёп с резким треском расстегнул молнию, впуская внутрь ледяной, сырой воздух леса. Он вынырнул в темноту ночного парка, запахнул влажную рубашку и, стараясь как можно меньше прихрамывать, растворился в черной пелене моросящего дождя, направляясь к старой беседке. Он шел прямо в пасть к дьяволу.